Тени Шаттенбурга
Юноша потянулся, зевнул и покосился на постель. Нет, спать нельзя: хоть и вечер скоро, но может случиться, что позовет святой отец или еще какая-то надобность возникнет. Может, тогда хотя бы поесть? За весь день ни крошки во рту не побывало.
* * *Жена хозяина «Кабанчика», Магда Хорн, сообщила, что может подать ячменную кашу, яичницу на сале, вареную репу с горохом и капустный суп с мясной обрезью. Еще есть сушеная рыба и козий сыр. Ну и хлеб, конечно.
Кристиан даже растерялся от широты выбора.
– А что делать-то, – посетовала хозяйка и тяжело вздохнула, – на улицу выходить боязно, вот и не вылезаю из кухни. Наготовила, да. Может, народ хоть пожрать заглянет, а то совсем тоска. Ваши-то, гляди-ка, тоже попрятались.
И в самом деле бойцы, приехавшие с фон Ройцем, сидели в комнатах наверху. Большая часть отдыхала после налета на монастырь. У юноши сперва в голове не укладывалось, как это можно – ворваться с мечами в святую обитель. Но Микаэль, перекинувшись словом с наемниками, посмурнел и коротко объяснил Кристиану: похоже, если и была прежде святость в Ротшлоссе, нынче ее там с фонарем не сыскать. От этого на душе стало еще поганее. Вот и наемники боятся. Еще и пьют, поди, со страху-то.
– Ага, – подтвердила Магда, – уже шесть кувшинов пива усосали. А уж кувшины-то у меня в полведра и пиво – самое крепкое в городе.
Боятся, значит, наемники. Творится в городе не пойми что, вот и напуганы все… кроме него. Он с удивлением поймал себя на этой мысли. И впрямь ведь – не боится! То есть страх-то, конечно, никуда не делся, только теперь доходит до Кристиана точно крик через пуховую подушку – вроде и кричат, а поди-ка услышь да пойми, откуда. И это – с внезапной ясностью понял юноша – уже давно так: еще с того часа, как он побывал в землянке у «птенцов» отца Теодора. Они словно разделили общий страх на всех, и стал тот маленьким, неопасным. Интересно, а Перегрин боится?
Странный этот Перегрин. На беспризорника не похож, да и лет ему уже не так мало, чтобы по улицам зазря болтаться: кто-то из родни должен непременно к делу пристроить – пусть на кусок хлеба зарабатывает. А еще у паренька изменилось лицо, когда Кристиан произнес слово, сорвавшееся с губ умирающего священника. Будто «Ворг» для него имел какой-то смысл.
– Ну так что есть-то будешь? – прервала его размышления Магда Хорн.
Юноша, перебрав на ладони медяки, вздохнул:
– Кашу. Сыр. И молоко.
Хозяйка поставила на стойку глиняную миску с кашей, положила рядом ломоть хлеба с толстым куском сыра, налила в кружку молока из крынки. Потом поглядела на послушника, на его запавшие щеки, покачала головой и добавила в кашу с полдесятка жирных шкварок, полила растопленным салом со сковороды.
– У меня денег всего…
Магда только рукой махнула:
– Иди лопай. А то, глядишь, ветром унесет.
Устроившись за столом в самом углу зала, Кристиан принялся за еду. Сперва он намеревался поесть в комнате, но оставаться в одиночестве не хотелось. Впрочем, и здесь народу было немного: топталась у очага хозяйка, в противоположном углу сидели над кувшином пива двое горожан, да мела веником пол одна из служанок.
«Все-таки лучше, чем одному», – подумал юноша… и сыр едва не встал ему поперек горла, когда с громким топотом по лестнице спустился Оливье Девенпорт.
Наверное, все же стоило пойти к себе. Наемник был ему неприятен с самой первой их встречи. В его жестах, в манере говорить, даже в том, как он смотрел на других людей, чувствовалось, что чужая жизнь для него – дешевле медяка. Наверное, иначе и быть не может, если человек два десятка лет кормится с меча. Но Микаэль-то совсем не такой.
Тем временем Девенпорт прошел к стойке и потребовал пива. Магда Хорн сняла крышку с изрядного бочонка, зачерпнула оттуда глиняной кружкой, поставила перед капитаном. Тем же манером наполнила вторую посудину, накрыла ее ломтем хлеба с сыром. Бросив на стойку несколько медяков, француз подхватил кружки… и в несколько шагов оказался рядом со столом Кристиана. Будто другого места нет, в самом деле!
Не спросив приглашения, Оливье опустился на скамью, брякнул кружками о столешницу и, словно не замечая юношу, вгрызся крепкими зубами в краюху.
Старательно пережевывая кашу, Кристиан изучал покрывавшие стол неуклюжие, процарапанные ножом рисунки довольно скабрезного свойства и немногочисленные надписи, единственной пристойной из которых было «Hic bibatur» [73]. Он склонился ниже над тарелкой, словно стараясь сделаться совсем незаметным. Может статься, наемник так и не заговорит с ним? Отвечать на вопросы Девенпорта ему не хоте…
– Ну как, допросили? – Француз впился ему в лицо острым взглядом.
От неожиданности юноша поперхнулся кашей, и капитан тут же дважды приложил ему промеж лопаток твердой, как доска, ладонью. Послушник с трудом перевел дыхание, глотнул молока. И ответил не без некоторой мстительности:
– Отец Иоахим не велел… болтать.
– Смотрю, ваш инквизитор не особо разговорчив. Да и тебе небось спуску не дает? Вижу я, как ты у него бегаешь.
Топорная работа. С чего бы это писарь стал обсуждать дела святого отца, тем более со сторонним человеком? Но выдерживать взгляд француза было непросто – тот давил, прижимал к скамье, словно юноше взвалили на плечи тяжеленный мешок с мукой.
– Тот-то, что за детьми приглядывал, кажись, помягче был, а?
Кристиан вздрогнул. Для чего он отца Теодора приплел? Ох, не к добру все это.
– Да, жалко старика, – продолжил Девенпорт, как ни в чем не бывало.
Жалко? Тебе?! Там, в доме у старого священника, не было похоже, что наемнику вообще есть до кого-то дело.
– Видать, хороший был человек, – продолжил меж тем Оливье.
– Да. Хороший.
– Ну вот, другое дело! – словно обнадеженный ответом Кристиана, оживился француз. – А то молчишь как сыч! Я уж подумал, не подрезал ли святой отец тебе язык, чтобы лишнего не наболтал?
Наемник сам засмеялся над собственной шуткой. Смех вышел дребезжащим, наигранным – видать, совсем не до смеха было Оливье Девенпорту. Придвинувшись ближе к послушнику, капитан подтолкнул кружку, и густое пиво плеснуло на стол, расплывшись липкой лужицей.
– Давай пей. Хорошее.
Кристиан чуть заметно поморщился. Отец Теодор хороший, пиво хорошее… Как будто никакой разницы нет. Ему по-прежнему не хотелось говорить с французом. И тем более – пить его пиво.
– Не хочу, – он сунул в рот ложку каши и через силу добавил с набитым ртом: – Спасибо.
– Как знаешь, – Девенпорт сделал несколько глотков из кружки, юноша наблюдал, как двигается вверх-вниз кадык на его горле.
Он понимал: этот человек хочет о чем-то поговорить, но не знает, как подступиться к беседе. Пытается подтолкнуть разговор в нужном направлении, но выходит плохо. Понятно, вояке сподручнее мечом орудовать, а не языком. Однако же интересно, что ему все-таки нужно?
– Ты мне вот что скажи, – наемник почти доверительно наклонился к Кристиану, и тот заерзал на скамье, стараясь незаметно отодвинуться, – если человек такую смерть принимает, как тот священник, душа его куда попадает? В рай? Или прямиком в ад – коли уж за ним пришла тварь из преисподней? А? Что думаешь?
Губы француза скривились в улыбке, но глаза были полны холодной ярости. Кристиан моргнул, будто под веко попала соринка. Ему вдруг показалось, что он видит вокруг Девенпорта… стенки тончайшего пузыря – тонкого, несравнимо тоньше того, что отделяет от белка яичный желток. И так же, как пузырь внутри яйца, этот был полон желтизны, – но не солнечной яркости желтка, а мутной жижи гнойного нарыва. Казалось, стоит капитану неловко повернуться, как его острый локоть прорвет невидимую пленку, и из пузыря хлынет это зловонное липкое…
Только что съеденная каша кислым комком подкатила к горлу, юноша едва сдержал рвоту. Ухватив кружку с молоком, он сделал несколько судорожных глотков.
– Подумай об этом, парень, – выдохнул Оливье. Потом оттолкнул опустевшую кружку, поднялся из-за стола и тяжелыми шагами покинул кабак.