Тени Шаттенбурга
– Давно хотел спросить, Оливье. Для француза у тебя слишком английское родовое имя…
И он, похоже, попал, ибо ответный удар капитана был безжалостен:
– Как и у тебя, mon ami, [16] для французского имени слишком саксонский говор.
Николас надеялся, что загар спрячет бледность, покрывшую его лицо. Проклятый Девенпорт точно угадал, куда бить.
Вопреки опасениям, последние лиги они проехали без происшествий. Скоро лес выпустил баронский кортеж из зеленых объятий, и город открылся перед путниками во всей красе высоких крепостных стен и массивных башен. Вокруг рва со стоячей водой теснились десятки домов, которых не смогло вместить каменное брюхо Шаттенбурга. Здешнему предместью, впрочем, было далеко до обширности берлинского; случись к городу подступить неприятелю, эти лачуги сгорят за пару часов.
Впрочем, какой неприятель заберется в эдакую глушь? Зачем? Лучше любых стен город защищен от алчных соседей своей удаленностью. Если Шаттенбург заигрывает с чешской ересью, помешать этому военной силой будет непросто. Потому и прислан сюда Ойген фон Ройц, вернейший из верных, – он должен решить дело малыми усилиями, утвердить в этом медвежьем углу власть империи, убедить сомневающихся, упредить предателей. Сегодня барон и горстка его людей – это и есть армия императора.
«А я в этой армии – засадный полк», – подумал Николас и усмехнулся.
3
Мурлыкая себе под нос бесконечную песенку – одну из тех, под которые так славно работается, Ругер фон Глассбах подрезал розовые кусты. Скрипел садовый ножик, хрустели срезаемые ветки, и листва осыпалась на взрыхленную почву.
Загляни сейчас через невысокий заборчик какой-нибудь приезжий, он бы ни за что не поверил, что возящийся с кустами полноватый человек в холщовых штанах, веревочных сандалиях и бесформенном суконном балахоне – не кто иной, как сам господин бургомистр. Гость города решил бы, будто это почтенный отец семейства из ремесленников коротает в саду теплый осенний вечер. А вот шаттенбуржцы не удивлялись: каждый знал про страсть бургомистра к садовому делу. Она была тем удивительнее, что больше никто из местных ничем подобным не увлекался. Конечно, есть кое у кого плодовые деревья или ягодники, есть овощные грядки, а вот из декоративных растений – разве что шиповник в монастыре цистерцианок, что неподалеку от города. Но настоящих роз нет ни у кого!
– Ах, отлично! – пробормотал Ругер, отступая на пару шагов и критически оглядывая куст. – Красота!
Саженцы он приобрел у заезжего купца три года назад. Тот долго заливался соловьем о том, как прекрасны сады Мадрида и Барселоны, утопающие в розовом цвете, как лучи солнца дробятся в каплях росы, что покрывает по утрам огромные, с голову человека, бутоны, и как птицы едва ли не падают на мостовые: настолько густ дурманящий цветочный запах. И клятвенно обещал, что совсем скоро сад достойного господина Глассбаха – стоит только купить эти замечательные саженцы! – станет почти как сад мадридского городского головы, ну разве что самую малость поскромнее. Да и то потому лишь, что солнце в Испании греет не в пример жарче, чем в Саксонии.
Цену купец заломил несусветную, но Ругер недрогнувшей рукой отсыпал ему серебра – и, прижав к груди завернутые в холстину саженцы, почти неприличной для его положения рысью помчался в свой сад.
Розы приживались плохо, болели. Днем, разбираясь с городскими делами, фон Глассбах нет-нет да и заглядывал посмотреть, как чувствуют себя его любимицы. Долгими холодными ночами укутывал чахлые кустики холстиной, ворошил дымный костерок, согревая питомиц теплом. Удобрял землю лучшими в округе навозом и золою, подсыпал песок и вносил глину, даже выписал из Берлина книгу «О растениях, произрастающих в странах ближния и дальния, и возделывании их на радость добрым христианам». То ли книга помогла, то ли ночные бдения, но розы постепенно оправились и пошли в рост. По этому случаю бургомистр откупорил бутылку хорошего рейнского, напился пьяным и даже заехал в глаз шурину, сказавшему, что ради таких уродцев не стоило и стараться. Зря, конечно, дал рукам волю – шурин круглый дурак, как и его сестрица, Ругерова жена. Но все же стерпеть такого пренебрежения своими красавицами он не мог.
Конечно, походить на мадридский его сад не стал: бутоны не вырастали размером даже с женский кулачок, какое уж там «с человечью голову». Да и птицы на лету от ароматов не падали, по правде сказать, ароматы эти и вовсе были едва заметны.
Однако Ругер фон Глассбах все равно гордился своими цветами. Все-таки единственные розы на сотню миль вокруг – не шутка! Да и Эльзе они очень нравятся. Ах, Эльза… Жаль, что кусты отцвели, и завтра придется идти к ней с корзинкой медовых сластей. Впрочем, до них она большая охотница.
– Ругер!
Бургомистр едва не подпрыгнул – этот визгливый надоедливый голос и без того приводил его в оцепенение, а когда Марта кричит вот так неожиданно…
– Ну я так и знала, что найду тебя здесь, подле твоих розов! А где ж еще тебя искать! – протарахтела женщина в огромном вычурном кружевном чепце, совершенно не гармонировавшем с простым строгим платьем. Впрочем, и платье на ней сидело как седло на корове.
Глядя на жену, Ругер в который уже раз подумал, что преимущества браков по расчету все-таки слишком преувеличены. Увы, три десятка лет назад эта простая истина не казалась столь очевидной. Тогда у него от всех богатств остался только титул: поместье, и без того не из крупных, было заложено и перезаложено папашей-кутилой, отдавшим Богу душу прямо в кабаке. Зато у отца Марты, купца Вернера, который и ссужал Глассбахам, деньги имелись; а еще имелась дочка на выданье и огромное желание хоть плечом прислониться к родовому гербу, пусть и захудалому. Так и решилась судьба Ругера фон Глассбаха, восемнадцатилетнего провинциального дворянина. А какие были мечты!
«Стерпится – слюбится», – говорила мать. Черта с два! Хорошо хоть, Бог детей не дал: при мысли, что из его чресел вышли бы такие же остолопы, как Марта и ее братец, Ругеру становилось дурно. А ведь не предвидишь, как оно сложится: вон у самого Вернера голова золотая, дети же – дураки дураками. Вот в чем родство с ушлым торговцем пошло на пользу, так это в делах, иначе вряд ли стал бы фон Глассбах бургомистром. И дом сейчас полная чаша. А что до любви – так у него есть Эльза. Ах, Эльза…
– Подожди, что я сказать-то хотела, шла-то зачем? Зачем, зачем…
«Вот именно – зачем? Эх, ты, бестолочь, – он с привычной жалостью глядел на трясущую выбившимися из-под чепца кудрями жену. – Вспоминай уже и проваливай от моих розов… Тьфу ты, роз!»
– Про что же, про что я забыла? Может, про ужин? На ужин у нас цесарка с чечевицей…
«И кухарка наша – такая же бестолочь, только провизию переводит. Цесарка с чечевицей, надо же! Не хватало еще заливного из свинячьих хвостов…»
– … и заливное из хвостиков, все как ты любишь, милый!
Ругера передернуло – и от предстоящего испытания трапезой, и от «милого».
– Угу.
«Надо в погребок спуститься. Под рейнское и хвостики сойдут, а вообще-то там можно и колбасу прихватить. О, точно! Кружок кровяной в самый раз будет».
В городе скотину на зиму забивали пару недель тому как, и многие горожане уже успели наделать колбас. А попозже ветчинка поспеет, тогда уж никакие кухаркины сумасшествия ему аппетита не испортят.
– Нет, это все не то, не то, – продолжала Марта. – Но что же… Ох, ну конечно! Там же к тебе посыльный с депешей!
– Посыльный… – Смысл сказанного не сразу пробился сквозь мысли о колбасе. – Посыльный? Откуда?
– Да от начальника воротной стражи, от кого же еще! – всплеснула руками жена.
«Да уж, действительно – будто бы больше не от кого. Бестолочь!»
Сунув нож в поясную сумку и не обращая внимания на Марту, бургомистр заспешил в дом. За порогом на крыльце переминался вихрастый рыжеволосый парень в кожаной куртке стражника. На поясе дубинка, в руке короткое копье.