Тени Шаттенбурга

Нет, ни на черта, ни на святого Петра возница не походил – обыкновенный мужик. И телега – самая обыкновенная.
– Ладно, – Николас поморщился, – сам вижу, что не в лодке. Как я в твою повозку попал?
– Так это… сами ко мне сели, господин. Нешто запамятовали?!
– Ничего не помню, – затылок словно пронзила раскаленная спица, и министериал стиснул зубы, сдерживая стон. – Меня… сбросила лошадь.
– Вот оно как, – возница кивнул со знанием дела. – С братом моей Рейны так же случилось: запнулся о кабанчика и темечком сунулся – аккурат в жернов. Три дня без памяти пролежал, а потом все ж глаза открыл, но никого не узнавал и под себя ходил, ровно дите. Когда меня увидал, глазами вот так залупал, и…
– Послушай, когда… я на твою телегу сел?
– Так это… недавно. К полудню дело подходило. Из лесу вышли и ну мечом махать! Я сперва думаю: «Разбойник!» – но потом-то пригляделся, вижу: человек благородный, помощи просит. «В город, – говорите, – вези, три геллера дам».
Бородач скосился на министериала с надеждой и опаской: не забыл ли тот, ко всему прочему, и про свое обещание?
А Николас прикинул: час, от силы – пара часов. Если только…
– День нынче какой?
– Так это… вторник.
«Значит, в отличие от свояка этого доброго малого, долго я беспамятным нигде не валялся».
Пальцы нащупали на затылке изрядную ссадину. Свежая совсем. Видно, по пути на дно оврага заполучил. То дерево, вросшее в склон… Впрочем, оно-то его и спасло.
* * *
– Ты проклятый везунчик, я всегда это знал! – Карл хлопнул по плечу с такой силой, что Николас покачнулся. – Упасть на голые скалы и отделаться царапинами!
– У меня крепкая голова… к счастью.
– Но как вышло, что ты позволил этим мужланам скинуть себя вниз? Клянусь распятием, на твоем месте я сам побросал бы их в пропасть!
– Дельный вопрос, – барон, в отличие от Карла, смотрел на министериала совсем без восторга. – Всего лишь четверо разбойников. Теряешь хватку?
– Они застали врасплох, – Николас поморщился. – Но вы правы, экселенц, моя промашка.
– Промашка – это когда с перепою в ночной горшок попасть не можешь.
Оруженосец не удержался, прыснул в кулак.
– Карл, выйди.
– Прошу прощения, господин, я…
Взгляд фон Ройца заставил паренька осечься. Ойген редко повышал голос на своих людей и еще реже поднимал на них тяжелую руку, но нечастых вспышек его гнева побаивался даже Оливье Девенпорт.
– Выйди, говорю.
Густо покраснев, Зальм выскочил за дверь, оставив Николаса наедине с бароном. Медленно поднявшись из кресла, фон Ройц подошел к вассалу и в упор уставился на него – глаза в глаза:
– Ты мне должен.
Тяжелый взгляд у рыцаря короны. Придавливает, пригибает к земле, приходится прилагать усилия, чтобы спина оставалась прямой.
– Я помню, экселенц.
– Видимо, этого мало. Ну так я вот что тебе скажу: потеряешь жизнь, отдавая свой долг, – и клянусь, пока я жив, будут в силе и мои обязательства. Но если позволишь походя себя прикончить какой-нибудь безродной швали… – В глазах фон Ройца полыхнуло пламя едва сдерживаемой ярости, и он закончил глухим, угрожающим рычанием: – Не разочаруй меня, мальчик!
Николас не опустил глаз, пережидая бурю. Стыд, гнев и страх пилили его душу ржавым ножом, точно ржаную буханку, и каждый пытался отхватить себе кусок побольше. Стыд за неосмотрительность, едва не стоившую ему жизни; гнев на барона, прибегнувшего к угрозам; страх… не за себя – за сестру. Конечно, Ворон – не тот человек, что станет вымещать недовольство на безвинной женщине, но, если Николас и впрямь его разочарует, гордый фон Ройц попросту забудет о своем покровительстве одной маленькой общине. И не вмешается, когда придет беда.
– Здесь для меня каждый человек на вес золота. А от мертвецов проку никакого. Да и пасть от руки разбойника – нелепый, позорный конец.
По всему видать, барон уже успокаивался, в грозовой туче над головой министериала появились прорехи. Самое время помочь ненастью рассеяться.
– Это были не разбойники.
Во взгляде Ойгена вновь полыхнуло пламя, но на сей раз он сдержался и, вернувшись к креслу, снова опустился на кожаную подушку, брошенную поверх сиденья.
 
«Присесть бы и мне», – подумал Николас, его все еще качало, голова болела и кружилась, будто ею недавно зерно молотили.
– Вот как… И кто же тогда?
– Думаю, меня пытались убить люди аббата Германа. Вероятно, по личному его приказу.
Грянет гром или повременит, подождет объяснений? Не грянул. И молния не сверкнула.
– Чем же ты святого человека обидел? С девицей в монастырской келье застал?
– О причинах могу лишь гадать. Но в подозрениях своих уверен.
– Ну так не тяни, поделись ими со мной. А то я уж подумываю, не повредился ли ты рассудком, когда головою о сосны бился.
Николас кивнул, и сразу в затылок вонзилась игла боли – длинная, раскаленная добела. Замутило, но, одолев приступ тошноты, он стал рассказывать – подробно, обстоятельно, вспоминая даже не слишком значительные детали. Барон слушал не перебивая и, лишь когда Николас умолк, спросил:
– Если ты видел его не более мига, то, может, обознался?
– Нет. Он настоящий гигант, да и лицо такое… памятное. Экселенц, я уверен, этот человек приносил мне ужин в келью.
– Глупо. Показался тебе, позволил себя запомнить…
– А если наоборот – он приходил, чтобы запомнить меня?
– Все равно глупо, ведь ты остался жив и теперь знаешь, кто на тебя напал. Никогда не следует пренебрегать чужой удачей.
Николас позволил себе слабую улыбку, которая не ускользнула от внимания фон Ройца.
– Ага-а, – протянул тот, – не только удача тебе помогла…
Порывисто вскочив, барон подошел к министериалу и вдруг сунул кулаком ему в грудь. Под пропыленным, измазанным засохшей грязью жиппоном глухо лязгнуло.
– Ловка-а-ач… Вот за это – хвалю.
Удача… Если бы тот камень попал точно в цель, не спасла бы никакая кольчуга. В последний миг Николас сумел отскочить, позволив обломку гранита лишь скользнуть по груди. Отделался огромным синяком на ребрах. И увернуться от летящей глыбы можно было, лишь прыгнув в треклятый овраг – на торчащие из склона каменные уступы и когтистые пальцы скрюченных, но чертовски крепких сосен. Вот тут уж Провидению работы хватило.
– Источник… Клянусь кровью Христовой, если у аббата и была причина заткнуть тебе рот, то это она.
– Я было подумал о том же, но… не сходится, экселенц. Про него я услышал лишь нынешним утром, а Голиаф приходил ко мне вечером накануне. Получается, меня приговорили уже вчера. И за что-то другое.
– Нет-нет, – барон прошелся по комнате, в возбуждении потирая пальцами подбородок. – По всему видать, настоятель – человек предусмотрительный, и твоего… Голиафа приставил к тебе загодя. Чтобы тот за тобой приглядел. А судьбу твою брат Герман решил утром. Ведь не просто так он почтил тебя второй беседой и про отшельника болтал.
– Время тянул, – пробормотал Николас.
– Смекнул наконец. Крепко же твоей голове досталось, мальчик.
– Выходит… вы мне верите, экселенц.
Фон Ройц остановился у витражного окна, обернулся к вассалу и смерил его взглядом сквозь насмешливый прищур.
– С давних пор есть лишь два советника, достойных моего доверия: это мой разум и моя интуиция. Сейчас оба они кричат, что ты прав. Другой вопрос, как нам теперь поступить?
– Возможно… никак? – При этих словах уязвленная гордость Николаса встала на дыбы, но он заставил ее отступить – так решительный полководец одним лишь взмахом руки усмиряет ропот в недовольном войске. – Что бы ни скрывали монахи, едва ли их тайны имеют отношение к нашему делу.
– Как знать, как знать… Что сам думаешь про этот Источник?
Откровенно говоря, думать было больно и тошно, но барон, к счастью, ответа и не ждал.
– Ступай, мальчик. Ты на ногах едва стоишь. Я пошлю за лекарем, и, когда он с тобой закончит, ложись, отдыхай. Сон для воина – это целебный елей.