Тени Шаттенбурга
– Что там? – Голос показался знакомым. Давешний плотогон? А помимо него, похоже, еще несколько завсегдатаев кабачка. Зря эти люди увязались за ним, их эмоции мешали сосредоточиться.
– Я слышал крик, – бросил он, не оборачиваясь, в надежде, что нехитрая ложь их убедит. – Кто-то кричал. Здесь, совсем рядом.
– Ничего не слышал, – сообщил настороженно плотогон, остальные поддержали его недоуменным ропотом.
– Сюда! – Он наконец-то принял решение и повернул направо в проход между домами. Боль и ужас угасли безвозвратно. Прав он или нет, в любом случае все уже кончено.
Улица, тонущая в тенях. В сточной канаве кто-то копошится. За спиной – отблески факелов и суматошный топот шагов. Крыльцо… то ли самое? Не ошибся ли? Дверь… не заперто.
– Господь всемилостивый! Парень, да ты ясновидец, не иначе! Иисусе Христе!
Прямо у порога лежал мальчик лет двенадцати. Неестественно вывернутая шея, остекленевший взгляд, в котором навечно застыло удивление… Проклятие! До этого дома он мог добежать втрое, вчетверо быстрее, если бы только смог вовремя понять, определить вектор эманаций!
Два других тела они обнаружили в гостиной. И вид этих тел заставил попятиться всякое повидавших на своем веку мужей. Кто-то вскрикнул, кто-то зашептал срывающимся голосом слова молитвы, все дружно начали креститься. Кто-то бросился за помощью, кто-то пытался трясущимися руками зажечь масляный светильник…
Перегрин вышел на крыльцо и сквозь зубы втянул в себя холодный ночной воздух. Мысли метались в голове, как сумасшедшие. Что-то было не так. Совсем не так! Лишь сейчас он, наконец, позволил себе задуматься над собственной реакцией. Боль и ужас – с ними ему приходилось встречаться не раз. Междумирье заносит странника в разные места; попутешествуешь столько, сколько довелось ему, – всякого навидаешься. Привыкнешь даже к тому, к чему вроде и не должен бы привыкать. Кодекс не запрещает вмешиваться, однако, обжегшись раз-другой, поневоле понимаешь: сил тебе дано немало, но возможности твои не безграничны. Всем страждущим не поможешь, да и не твое это дело – помогать. Равнодушие? Нет. Броня для души. Без нее – никак.
Но сегодня чувства, закаленные годами Пути, вдруг отказались подчиняться хозяйской воле. И ноги сами понесли его туда, куда им нести не следовало. Это ошеломило Перегрина. Что ему до местных дел, темных и светлых? Откуда взялась странная уверенность, будто случившееся каким-то образом касается и его?
Отголосок чужого страха привлек внимание, заставив отвлечься от собственных сомнений. Этот страх ничем не походил на то смертное отчаяние, что недавно вело странника через город, он больше напоминал чувства людей, собравшихся в доме, но и неуловимо отличался от них. В этом страхе ощущалось недавно пережитое потрясение. Перегрин поднял глаза. Дом напротив выглядел заброшенным, окна и двери закрывали крест-накрест прибитые доски, но вот чердак – там определенно кто-то был. Кто-то маленький, слабый и очень напуганный. Любопытно…
– Хей, парень! – окликнули вдруг со спины. – Постой-ка, разговор к тебе есть.
Он не удивился. Разумеется, люди, немного оправившись от увиденного, должны были вспомнить о чужаке, поднявшем весь переполох. Рука легла на плечо Перегрина – тяжелая, мозолистая, привычная к трудной работе. Обернуться? Конечно же, так он и сделает… Поглядев в его лицо, плотогон недоуменно моргнул, потом нахмурился. И руку с плеча убрал.
– А где… ну этот… молодой такой? Вроде вот только что вышел.
– Вышел, – Перегрин с задумчивым видом дернул себя за седую бороду, прищурил подслеповатые стариковские глаза. – И я следом вышел, да вот тож не пойму: куды подался-то? Спросить у него хотел… кой-чего.
– Во-во, – растерянно протянул плотогон. – Спросить бы надо…
Потеряв интерес к незнакомому старику, здоровяк выбежал на улицу и стал озираться, пытаясь понять, куда мог уйти чудной трактирный музыкант. Скоро к нему присоединились другие завсегдатаи «Свиньи и часовщика», перед домом стало светло от факелов и шумно от голосов. Никто в поднявшейся суете не заметил, как бородатый старик неспешно сошел с крыльца и растворился во мраке ночных переулков.
День четвертый
1
Грохот стоял такой, будто не кулаком в дверь стучали, а лупили тараном. Ругер фон Глассбах, запутавшись в одеяле, скатился с горы перин, пуховиков и подушек, которую супруга именовала их «гнездышком». Тьфу, постылая! Сама-то дрыхнет, ничем ее, колоду, не проймешь… Да кто ж это так дубасит-то? И что случилось? Неужто пожар?
– Что там за шум, Юрген? – приоткрыв дверь спальни, крикнул бургомистр. Переступил с ноги на ногу: по полу ощутимо тянуло холодком.
Слуга с фонарем в руке уже прошаркал ко входу и сейчас громыхал засовами. Скрипнула, открываясь, дверь.
– В сторону! – рявкнул такой знакомый голос, и Ругер скривился. Только его еще не хватало…
Заскрипели ступеньки.
– Ну где ты там?
– Иду…
Набросив поверх исподней льняной рубахи шерстяную домашнюю камизу [48], фон Глассбах вбил ноги в растоптанные меховые туфли и вышел на лестницу, прикрыв за собой дверь спальни.
– Не знал, что вы вернулись, Вернер.
Тесть стоял на нижних ступенях лестницы, держа в руке фонарь: пламя за закопченными стеклами металось, бросая неровные отблески на стены, на исчерченное морщинами лицо. Невысокий, на лысом черепе клочки седых, с желтизной волос, левое плечо выше правого, сам жилистый, сухощавый. Дублет серый от пыли, штаны темного сукна заправлены в запыленные же сапоги. На поясе, рядом с тощим кошелем, длинный, в полторы пяди, кинжал.
– Еще бы ты знал… Только вечером приехал. Видишь, даже одежду дорожную еще сменить не успел. Хотя, гляжу, ты вообще многого не знаешь. В городе такое творится, а ты жене под бок подкатился и жизни радуешься.
Ругер с трудом сдержал ухмылку: он уж и не помнил, когда с женой в последний раз… ну да ладно.
– И что же в городе творится такое, о чем я не знаю?
– А ты прислушайся, – сварливым голосом посоветовал тесть и распахнул окошко. – Давай-давай, зятек, навостри-ка уши.
В самом деле, со стороны Пекарской улицы доносились… крики?
– Вроде как кричат, – насупился бургомистр.
– Еще как кричат! Я такого крика не слышал с тех пор, как на Лейпцигской ярмарке у Плешивого Снорри из-под носа три телеги с товаром увели. Чего там только не было: и пряности, и сукно, и посуда…
– А кто горло-то дерет? – прервал тестя Ругер. – И что случилось?
– Да говорят, кто-то семью Мельсбахов порешил. Знаешь таких?
– Конечно, знаю. Карл Мельсбах, купец, жена Эдит. Но… убили? – Бургомистр выкатил глаза. – Как же так?! Там ведь и дети! Сын, дочка…
– Уже нет, – равнодушно сказал тесть. – Хотя… дочка вроде жива. Ну да не суть. Этот Мельсбах все равно сроду прилично не торговал, а пару раз даже цену мне сбил, мерзавец. Слушай сюда, зятек…
– А?
– Говорю, чего сопли развесил? Некогда слезы лить, да и было бы о ком…
– Мне надо туда… – Ругер хотел было позвать слугу, чтобы подал тапперт и башмаки, но Вернер положил ему руку на плечо.
– Не надо. Скоро сами придут, за указаниями. А они у тебя есть, указания?
– Э-э… – Мысли метались, как летним вечером бабочки возле лампы.
– «Э-э», – передразнил его Вернер. – Вот то-то и оно. Ну да ладно, затем я и пришел, чтобы совет дать. Пойдем-ка в кухню, угостишь старика с дороги. А то, веришь, как приехал, так даже куска перехватить не успел.
В кухне, брякнув на стол фонарь, гость полез в шкаф, вытащил бутылку сильванера [49], чуть заветрившуюся кровяную колбасу, буханку ржаного хлеба и миску с остатками заливного из свинячьих хвостиков. Понюхал, скривился, поставил заливное обратно.
– Гадость какая. Дай-ка нож.
Он откромсал солидный кусок колбасы, шлепнул на ломоть хлеба, набулькал вина в оловянный кубок.