Тени Шаттенбурга

 
День третий
  
1
 
– Уверяю, это самые лучшие чернила в городе! Сердцем клянусь! – Пухлый приказчик прижал к груди руки, словно и в самом деле готов был вырвать сердце в доказательство своих слов. – Поверьте, нигде в Шаттенбурге нет чернил лучше! Да что в Шаттенбурге, мы в Цвикау и Дрезден каждый год продаем по два бочонка! И не абы кому, а все людям достойным, знатным, понимающим в чернилах. Вот, смотрите!
Приказчик взял перо, макнул в чернильницу и провел по листу рыхловатой бумаги линию, рядом еще одну.
– Видите? Какой густой черный цвет! То что надо! Но и это еще не все – поднесите лист к свету. Ну поднесите же! Видите? Нет, вы видите? Видите этот роскошный золотой отлив? Разве он не замечателен, клянусь сердцем?
Он снова прижал руки к груди, и Кристиан поспешно поднес лист к падающему из окна лучу света. И впрямь угольно-черные линии отблескивали желтым, словно в чернила добавили золотую пыль. Конечно, никакой пыли там нет, да и быть не может: просто мастер нашел некий особенный вид чернильных орешков, добавляет какие-то соли либо придумал новый способ обработки сырья. Результат его усилий и в самом деле впечатлял.
– Это вам не какая-то бурда из дубильного корья, что расплывается на бумаге, ляпает кляксы, а потом еще и выцветает за неделю! Нет, это настоящие чернила, за которые не жалко отдать даллер!
Сколько?! Несмотря на заверения приказчика, даллер Кристиану было жалко, поэтому он положил листок и запретил себе даже смотреть на него. Теперь-то понятно, почему лавка выглядит процветающей – с такими-то ценами!
– Что ж, у нас есть и кое-что попроще, – кивнул приказчик, поняв причину замешательства юноши. – Но поверьте, проще – не значит хуже, клянусь сердцем!
Видать, сердце у него и впрямь было большое, раз он клялся им по любому поводу, а то и вовсе без оного.
– Вот, глядите, эти ничуть не хуже! И всего полдаллера! И эти тоже за полдаллера – не правда ли, отменный цвет? Злопыхатели даже говорят, что у нас, мол, есть секретный ингредиент…
– Что ж за ингредиент? – рассеянно спросил Кристиан, не сводя глаз с листа бумаги, перечеркнутого линиями разных чернил.
– Адская сажа, представьте себе! – расхохотался торговец. Эту шутку он явно не раз повторял и, быть может, даже сам ее придумал, но сейчас осекся, внезапно поняв, что шутить на такую тему со спутником инквизитора вряд ли умно. – Э-э… Ну конечно же, никакого секретного ингредиента нет. Тем более… такого.
Кристиан смотрел на него, склонив голову набок.
– Мм… Так на чем я остановился? – Приказчик вытер рукавом мгновенно вспотевший лоб.
– Вы предложили мне купить эти замечательные чернила с золотым отливом всего за четверть даллера.
– В самом деле? – Торговец вновь вытер лоб. – Жарко, не правда ли? Вроде бы осень, клянусь сердцем, а жара-то какая… Значит, за четверть даллера? Что ж, так тому и быть!
Несколько минут спустя Кристиан вышел из лавки, прижимая к груди тяжелую бронзовую чернильницу, вместившую целых две унции отменных чернил… и тут же врезался в одного из прохожих.
– Ох, простите! – воскликнул юноша. – Я вас не зашиб?
Он протянул руку, помогая упавшему подняться.
– Ничего страшного, молодой человек. Нужно нечто большее, чтобы выбить из меня дух, – упавший, а им оказался преклонных лет мужчина в сутане, приветливо улыбнулся, но было видно, что он здорово ушибся.
Худой и жилистый, изборожденное морщинами лицо, короткая и неровно подстриженная седая бородка, пегие волосы, узловатые пальцы – совершенно обычный старик, каких в городе десятки, наверное, но вот сутана…
– Еще раз простите, святой отец, – кивнул Кристиан. – Я спешил.
– Свойство молодости, – снова чуть улыбнулся незнакомец. – Впрочем, не только ее. Я тоже спешу. Прощайте, молодой человек.
Священник повернулся и зашагал по улице, заметно припадая на левую ногу. Вот бы узнать, он всегда хромал или это последствие столкновения? Святые угодники, ну почему ты такой неуклюжий, Кристиан! Вот тебе раз, а это что такое?
 
На булыжной мостовой лежало несколько медяков: пфенниги да геллеры. Юноша коснулся своего кошелька – на месте. Значит, выронил старик! Он подобрал монетки и побежал следом.
– Вы… вы уронили!
Незнакомец обернулся, посмотрел сначала в глаза Кристиану, потом на его ладонь.
– Спасибо, молодой человек. Вы даже не представляете, как помогли мне, – он взял протянутые ему медные монетки. – А и я тоже хорош! То-то было бы обидно…
– Скажите, вы… – юноша чувствовал себя неловко, – вы нуждаетесь?
– Я? – Старик осмотрел свою сутану, залатанную, но все же довольно приличную, и поистершиеся веревочные сандалии. – Отнюдь, церковь дает мне достаточно. Но есть те, кому эти деньги нужны. Точнее, не сами деньги, а то, что можно на них приобрести.
– Я могу вам помочь, святой отец? – Отчего-то Кристиану подумалось, что будет очень правильно предложить свою помощь.
– Разве вы, юноша, только что не спешили?
– Это терпит.
– Что ж, не в моих правилах отказываться от помощи. Пойдемте.
Шли они недолго. В самом конце грязноватой улочки, затененной нависающими крышами близко стоящих домов, старик остановился перед сколоченной из сосновых брусьев дверью, над которой покачивался медный крендель. Когда-то давно, когда медь была красно-желтой и яркой, крендель, наверное, казался только что вынутым из печи, но сейчас, покрытый зеленой пленкой патины, он выглядел заплесневелым. И хотя здание буквально пропиталось запахом хлеба, и было ясно, что внутри покупателя ждут свежие караваи, а не зеленые от плесени кренделя, любой бы понял: лавка знавала и лучшие времена. Старик потянул дверь за ручку и шагнул в полутемное нутро дома.
– Здравствуй, Теодор, – приветствовал старика пекарь, такой же старый и тощий. На Кристиана он даже не посмотрел.
– И тебе здравствовать, Эрих. Все богатеешь?
– Разбогатеешь тут, – желчно ответил пекарь. – С утра покупателей – по пальцам перечесть. Чтобы печь растопить, трачу больше, чем с таких покупателей выручаю. А ты что, опять за хлебом для своих оглоедов пришел?
– Для детей, Эрих. Для детей, – развел руками старик. – У тебя ведь самый лучший хлеб в городе. Дети так и говорят: мол, дядя Теодор, передайте наше спасибо дяде Эриху, нету во всем Шаттенбурге хлеба вкуснее, чем у него.
– Так я и поверил, – пекарь скривился. – От щенков твоих слова доброго не дождешься, будто я не знаю. Вкусный хлеб, как же. А кто мне дохлую кошку в трубу сбросил? Как пить дать твои!
– Не может того быть, Эрих, – мягко возразил священник. – Они не такие.
– Много ты о них знаешь! Ты ж с детства такой простодыра: тебе поплачутся, а ты и уши развесил. А они, оглоеды твои, в прошлую седмицу у Анны-белошвейки корзину с нитками увели! И у Томаса-краснодеревщика окорок из кладовой стянули, а в нем фунтов десять было! Ну а мне вот кошку в трубу забросили! А ты их привечаешь, прикармливаешь!
– Это же дети, Эрих. Некому заботиться о них, даже цеховые рукой махнули. Разве ж можно допустить, чтобы они пропащими душами стали?
Булочник фыркнул.
– Будто там из кого толк выйдет. Как по мне, вовсе и неплохо, кабы они все в лесу сгинули, а не только четверо. Эй, ты что?!
Теодор, перегнувшись через стол, схватил хозяина лавки за грудки, да так, что рубаха затрещала и с заходившего ходуном стола посыпались плошки.
– Не верится мне, что слышу от тебя такие речи, Эрих! – яростно прохрипел он. – Виданное ли дело – радоваться тому, что дети смерть лютую приняли?! Побожись, что сказал не подумав! Побожись, что жалеешь о своих словах!
– Не… не подумал, – с трудом выдохнул пекарь, горло которого было пережато воротом рубахи. – Жа… жалею! Отпусти же, старый дурак!
Несколько минут оба старика, уперевшись руками в стол, тяжело дышали. Потом Теодор бросил на изрезанные доски монеты.
– Неси хлеб!
Булочник пошаркал за загородку и вскоре вынес оттуда стопку ржаных хлебов: плоских, едва ли не в локоть шириной и вышиной в три пальца, с дыркой посредине.