Проводник

— Обманул ты меня. Кольцо-то у тебя волшебное. Где взял? В Загробное царство спускался? В печь лазил?
— Ты откуда… тут? — только и смог вымолвить я.
— Я же, сказал, не слезу теперь с тебя. — хмыкнул Горе.
Я закинул руки за спину, пытаясь нащупать Гореслава, но ощутил только свои плечи и спину. Без этого мелкого злыдня. Я на всякий случай снова посмотрел через кольцо в зеркале. Вдруг очередной виток безумия. Гореслав скалился во весь рот:
— Откуда колечко? Не скажешь, хуже будет, — после этих слов он подмигнул, а я вдруг поскользнулся на ровном месте и бухнулся на спину, а сверху на меня с вешалки упала куртка.
— Я же — горе-беда! — зло расхохотался Гореслав мне на ухо, пока я поднимался, — захочу, тебе свет мил не покажется! А, станешь себя хорошо вести, будет более-менее терпимо. Там что-нибудь сломается, здесь. Что-то потеряешь, но главное, жив-здоров будешь! Где кольцо взял?
— Шурино кольцо, наследство! — выпалил я.
— Врешь, ты бы не смог через него видеть! Для этого надо лично кольцо в Медном царстве получить!
— Может, я особенный. Я же видел этого вашего… камерового, — высказал я внезапную догадку о своем дедуле-сокамернике.
— Это, потому что он сам того захотел, — сказал Гореслав.
И тут я вдруг увидел его в отражении зеркала без всякого кольца. Повернул голову и уткнулся щекой в его бороду. В лицо мне ударило зловонное дыхание. Он стал видимым. Я попытался ухватить его руками за бороду, но пальцы нашли только пустоту.
— Ха-ха, — рассмеялся Гореслав, — меня просто так не сбросить!
Я со всего размаха бросился спиной на стену, в надежде оглушить злыдня, но ударился сам. Смех демона стал еще громче. Я начал крутиться, валяться по полу, пытаться его ухватить руками, биться о стену и пол. Пока не устал. Все болело. Я лежал на полу. Над ухом скрежетал смех Гореслава.
Я нащупал кольцо и приставил его к уху. Внезапно стало тихо. Точнее, не совсем тихо. Как будто оглох на одно ухо. И тут до меня донесся Катин голос:
— Милый, спаси меня! Милый, я по-прежнему люблю тебя!
  
Вышло так 
 
После этого единственное, что я хотел, так это, чтобы поскорее наступило Крещение. Чтобы я окунулся в прорубь со святой водой. Чтобы скинуть этого беса со своей спины. Чтобы отыскать Екатерину и загасить всех этих гадов! Думал об это и молчал.
Зато Гореслав не умолкал. Все стебал меня. Жить с ним было ужасно. У меня все валилось из рук. Дом разваливался буквально на глазах. После телевизора вышла из строя стиральная машина, когда я решил постирать белье. Потом у прикроватной тумбы отлетела ножка. Развалился стул на кухне, потек кран на кухне, потом в ванной. В коридоре отклеились обои.
Я был измотан. Еле находил в себе сил встать с дивана, чтобы приготовить покушать. Но, если честно, аппетита не было. Так, чайку попью с сухариком. А Гореслав вообще никогда не ел. Может быть, он питался моей энергией. Не знаю, но, было похоже, что именно так.
В один из дней ко мне пришел Малаш. Не знаю, зачем. Зашел, осмотрел все. Уселся на стул, спросил, как дела, какие планы. Почему я ему дверь не открыл несколько дней назад. «Болел, — сказал я, — температура высокая была. Простыл». Поинтересовался, нет ли у меня, что ему рассказать. «Нет, — отвечаю, — ничего нового. Где Катя, не знаю». Он еще что-то спросил, что-то сказал и ушел.
— Молодец, — похвалил меня Гореслав, — будешь себя также хорошо вести, может, и девку свою увидишь!
Потом заглянула Вера Михайловна. Печально осмотрела запущенную квартиру. И меня запущенного. Сказала, что приходила ко мне пару дней назад. Спросила, почему дверь не открывал. «Заболел, — ответил я, — температурил». Поинтересовалась, что случилось, все ли у меня в порядке. «Все нормально», — отвечаю. Она сощурилась, посмотрела на меня с интересом, а потом сказала:
— Крещение завтра. Праздник великий! Тебе бы в церковь сходить. На вечерню. К отцу Олегу.
— Пошла прочь, старая карга, — заорал вдруг Гореслав.
Я даже вздрогнул, а Вера Михайловна даже бровью не повела.
 
— Службу отстоять, а потом и в иордань опуститься. В воду святую!
— Заткнись! Заткнись! — орал и бесновался у меня на спине Гореслав, царапая спину и плечи.
— Трижды, — продолжила, как ни в чем не бывало, староста, — Это, конечно, не по Уставу, но тебе будет полезно!
— Прочь! Прочь!
— Хорошо, — ответил я, как можно спокойнее, — я подумаю…
— Хорошенько подумай! — кивнула Вера Михайловна и ушла, заметив напоследок. — Если, что воду уже утром освещать будут.
— Ненавижу этих… верующих! — шипел злыдень. — Вечно лезут со своими нравоучениями!
В этот день я лег рано, вместе с закатом. Заснул в тревоге. Лежал и все думал, что будет завтра? А завтра началось как обычно, как последние несколько дней. Коротнул удлинитель на кухне и холодильник перестал работать. Еще упала гардина над одним из окон.
Чтобы остатки еды в холодильнике не испортились, я переложил их в пакет и вывесил за окно. Благо, что мороз. Вообще-то, провизия у меня была практически на исходе. По крайней мере, в холодильнике и в кухонном шкафу. В общем, я стал собираться в магазин. По крайней мере, так я объявил Гореславу.
На улице было морозно. Сквозь высокие молочные облака било яркое солнце. Я шел в супермаркет с большим пакетом в кармане. Хотя шел — неверное определение. Скорее плелся, теребя несчастный пакет в бессильной злобе. Часто останавливался, чтобы отдохнуть и перевести дух. Хотелось вернуться, завалиться на диван и уснуть. Похоже, злыдень тянул из меня последние силы.
Хорошо, что рядом с домом, как раз по дороге к супермаркету, монастырь. Я остановился напротив входа в него, передохнуть. В очередной раз. Стою и молюсь про себя, чтобы Господь дал сил исполнить задуманное. А затем рванул к воротам.
— Ты куда это пошел? — зашипел мне на ухо Гореслав.
Я молчу. Поскользнулся и чуть не упал.
— Куда идешь? — еще громче и со злостью воскликнул злыдень.
Я молчу и стараюсь как можно скорее добраться до входа. Внезапно идти стало тяжело. Ноги еле переставляю, дышать трудно, грудь давит, голова кружится. И злыдень все громче и громче орет:
— Ты куда, куда идешь?!!
Когда я добрался до монастырских ворот, он начал колотить меня ногами по бокам, царапать спину и плечи. В этот момент я почувствовал, что он не крепко держится и попытался его скинуть, упав в снег и пару раз перекатившись. Гореслав удержался, но понял, что я могу его скинуть, поэтому перестал меня колотить, больно вцепившись своими когтями и продолжая неистово орать.
Но его, похоже, никто, кроме меня, не слышал. По крайней мере, никто из посетителей монастыря даже не обернулся в нашу сторону. Хотя, со стороны я выглядел, наверное, не очень презентабельно: одежда вся в снегу, сам я на негнущихся ногах, пошатываясь, упорно ковыляю к храму. Уже одно только это должно было бы привлекать внимание. Но, судя по всему, все были заняты другими делами, а всякие сирые и убогие были тут делом обычным.
На пороге храма ноты в голосе Гореслава стали приобретать панический оттенок. Он вновь стал с остервенением наносить мне удары руками и ногами, но при этом старался не ослабить хватку.
Не передать словами, как я себя тогда чувствовал. Я чуть не потерял сознание. В церкви я еле-еле добрался к пределу храма, с невероятным трудом преодолев широкую пристройку, усилием воли заставил себя переступить порог и практически сразу же бухнулся на свободное место на лавочке.
Служба уже шла вовсю. Я был чуть ли не единственный кто сидел. Но по-другому не мог. Злыдень выл, скулил, матерился, корчился, бил меня. Пару раз я проваливался в какое-то полусознательное состояние.
Прихожане смотрели на меня с сожалением. Видимо, мой болезненный внешний вид сполна оправдывал факт, что я слушаю службу сидя. Батюшка ревностно окурил меня благовониями. И это был за последнее время первый раз, когда мне стало по-настоящему легче. Злыдень ослабил хватку, затих, а потом закашлял и начал плевался. В этот момент я мог бы попытаться скинуть его, но сил на это я в себе не нашел. Меня едва хватало, чтобы просто усидеть на скамье.