Возвращение в Чарлстон

– Она отходит, – сказала Сара, – уже утро. Лампа в хижине больше не казалась ярким пятном.
Небо в окне светилось бледным золотом новорожденного дня. В лучах низкого солнца четким силуэтом вырисовывалась фигурка сидевшей у окна Гарден, сияли ее разноцветные, рыже-золотые, растрепанные волосы.
Пэнси охватила дрожь, она дернулась и резко села в постели. Ее похожая на птичью лапу рука сжала плечо Пэнси-младшей. Прежний мощный торжествующий смех наполнил комнату. Пэнси указала на Гарден.
– Благодарю тебя, Господи, – звонким голосом произнесла она. – Свеча с реки Иордан.
Гарден пела для мамаши Пэнси в последний раз. В белом, как все плакальщики, она стояла над могилой, пока яму не засыпали. Лицо у девочки было в пятнах и опухло от слез. Гарден трясло, но ее низкий, с богатыми модуляциями голос ни разу не дрогнул. Неверными руками она держала букет полевых цветов, один за другим роняя их на гроб, и пела любимый гимн старой женщины.
Я на запад смотрю, смотрю на восток,
И я вижу вдали колесницу.
Четверка седых коней, она унесет тебя
Через реку Иордан, на другой берег.
Я смотрю – Моисей в камышах уснул.
Он лежит, притаившись на дне корзины.
Каждая прядь его светится для тебя
Свечой с реки Иордан, с другого берега.
 
30
Маргарет и Пегги добрались до дома почти одновременно. Здесь, за закрытыми ставнями царила прохлада, после изнурительной уличной жары дом напоминал оазис в пустыне. «Гуммиарабик» – так называли чарлстонцы свою влажную августовскую погоду.
Пегги швырнула шляпу на стул и промокнула лицо и шею смятым носовым платком.
– У меня прекрасные новости! – еще не отдышавшись, воскликнула она.
А Маргарет уже успела усесться с ногами на диван и теперь обмахивалась пальмовым веером, сильно пахнущим одеколоном.
– У меня тоже. Сядь, Пегги, и успокойся.
Но Пегги была слишком взволнована, чтобы сидеть. Она лихорадочно мерила шагами маленькую гостиную, ее порывистые движения всерьез угрожали хрупкому, в стиле шератон столику в центре комнаты.
– Я только что из Чарлстонского колледжа, – заявила она. – Этим летом туда набирают женщин, и меня охотно примут.
Маргарет высоко подняла голову, помахала веером перед потной шеей.
– Пегги, не болтай глупостей. Ты кончишь учебу в этом году, и у тебя будет дебют. Я только что от Эдит Энсон. Она не хотела, но мне удалось ее уговорить, твой праздник назначен на очень удобный день. И я договорилась о зале, это будет в Саут-Каролина-холл. Мы устроим для тебя прием перед балом девиц Монтегю. Это лучший вечер сезона.
– Мама, ты меня никогда не слушаешь. Мне совершенно не нужен этот дурацкий старомодный дебют. И кроме того, ты же тысячу раз говорила, что у нас нет денег. А в колледже я смогу получить стипендию.
Маргарет отмахнулась от слов дочери веером.
Пегги подбоченилась и приготовилась к схватке. Но скандал не успел разразиться – вошел Стюарт. Он тоже принес новость, но она, в отличие от двух предыдущих, не сулила никому ничего хорошего.
– В городе испанка. В больницу Роупера сегодня попало чуть не сорок человек. И мистер Уолкер тоже там. Он просто рухнул на пол сегодня в банке.
Так что Пегги пришлось выдержать сражение с матерью еще через несколько дней и уже по другому поводу. Маргарет намеревалась бежать от чумы – так называли испанку в Чарлстоне. Пегги наотрез отказалась ехать с матерью в Барони. Красный Крест приглашал добровольцев любого возраста помочь в уходе за жертвами эпидемии.
– Мама, я же здорова, как буйвол. Мой долг находиться там, где я могу быть полезной.
Переубедить ее оказалось невозможно.
Стюарт не мог уехать из города. Банк продолжал работать по обычному расписанию. Как и большинство мужчин, Стюарт по дороге на работу и обратно защищал лицо марлевой маской и далеко обходил всех, кто кашлял или передвигался нетвердой походкой. Но прибегать к подобным маневрам приходилось редко. На улицах почти никого не было.
 
Маргарет, отправившись в Барони, тоже надела в дорогу марлевую маску. Сидя в машине, она прижимала к носу пахнущий апельсином ароматический шарик. Люди готовы были хвататься за что угодно, прибегали к любым средствам, чтобы как-то защититься от эпидемии, которая все набирала силу.
У поворота на Барони Стюарту и Маргарет бросилась в глаза пестрая и на редкость нелепая фигура. Это Гарден несла из поселка в главный дом выстиранное для нее Сарой постельное белье и одежду. Все это лежало в огромной корзине, которую Гарден уверенно держала на голове и с удовольствием шаркала босыми ногами по дорожной пыли. Именно так негритянки всегда переносят тяжести, и Гарден научилась сохранять равновесие с грузом на голове, еще когда ей было лет восемь, но ее домашние видели это впервые.
Маргарет вскрикнула сдавленным от ужаса голосом.
– Ты только посмотри на нее! – почти завизжала она, обращаясь к Стюарту. – Какой позор! Останови машину, заставь ее сесть к нам.
Стюарт посигналил. Гарден обернулась, ухитрившись даже не покачнуть корзину, и, широко улыбаясь, помахала им рукой. Маргарет застонала. Гарден выросла, прежняя одежда ей не годилась, поэтому она щеголяла в новом самодельном наряде. На ней был балахон длиной до середины икры, сшитый из цветастых мешков, в которых перевозили муку. В толстые косы Гарден вместо ленточек были вплетены шнурки для ботинок. На ее босых ногах колючки куманики оставили множество царапин разной длины, и царапины эти были на разных стадиях заживления.
– Гарден? Что с тобой случилось? – спросила Маргарет.
– А что, очень заметно? С июня я выросла на четыре дюйма.
Стюарт больше не мог удержаться от смеха. Поэтому он сделал вид, что закашлялся, и Маргарет в ужасе отпрянула от сына. Она снова накинула марлевую маску и прижала к носу ароматический шарик. Гарден с ошарашенным видом смотрела то на мать, то на брата.
Эпидемия инфлюэнцы закончилась в ноябре – так же неожиданно, как началась. Она унесла жизни полумиллиона американцев. Но семьи Трэдд она не коснулась. Маргарет настолько боялась инфекции, что на главный дом, который и так отделяли от внешнего мира бессчетные мили возделанных и невозделанных земель, был наложен карантин. Никому не разрешалось входить в здание. Ребе и Гарден было запрещено выходить. В дом не доставляли ничего, кроме консервов из магазинчика, принадлежавшего Сэму Раггсу; их сваливали во дворе, возле кухонной двери, и, прежде чем внести в дом, долго кипятили.
Гарден Трэдд эти три месяца, проведенные в изоляции, показались самыми долгими за всю ее жизнь. И они же изменили ее жизнь окончательно и бесповоротно.
Главный дом был очень велик, но где бы Гарден ни оказывалась и во что бы ни играла, она неизменно мешала матери. В пустых комнатах, где не осталось ковров, эхо многократно усиливало каждый звук. Единственным убежищем для девочки был чердак. Заставленный сундуками, шкафами и коробками, он поглощал шум ее игр и звуки ее песен. Как для Пегги и Стюарта много лет назад, чердак служил для Гарден неиссякаемым источником развлечений, играл для нее роль волшебной страны «как будто».
Однажды днем ей посчастливилось найти ящик с книгами, до которого не успели добраться Пегги и Стюарт. Это оказалось собрание проповедей. Гарден вытащила книги и построила из них что-то вроде трона. Последние две, с самого дна ящика, она оставила, чтобы сделать из них скамеечку для ног. Но когда до этого дошел черед, одна из книг упала и раскрылась. Это оказалась не книга, а сделанная в виде книги в тяжелом переплете шкатулка-тайник.
Внутри, завернутый в кусок расшитого шелка, лежал блестящий медный ключик, сплошь покрытый гравировкой – узором из полумесяцев и звезд. К чему он подходит, что им удастся открыть?