Мой профессор (ЛП)
Это самая обновленная комната во всем доме. Здесь есть изящная бытовая техника, мраморные столешницы и абстрактная картина с концентрическими кругами, которую я узнаю, но не могу определить.
Профессор Барклай достает две бутылки «Ла Круа» из холодильника для напитков, спрятанного под кухонным островом, и пододвигает одну мне, когда я забираюсь на табурет.
— Некоторые вещи я унаследовал от своих прабабушек и прадедушек, хотя мне действительно нравится охотиться за вещами, когда я нахожу время в Европе.
— Конечно. А кому бы не понравилось? Знаете, я выросла в историческом доме, — говорю я, прихлебывая воду. — Но ничего похожего на этот.
— Расскажи мне. О своем детстве.
Он опирается на локти, и я борюсь с желанием поерзать.
— О… ну, я выросла в Шотландии. Вы знали об этом?
Кажется, он с трудом сдерживает улыбку, когда отвечает:
— Нет, Эмелия. Я почти ничего не знаю о тебе, по крайней мере, ничего о твоем прошлом.
Я киваю.
— Ну, при разводе моей матери с Фредериком ей досталась поместье в Шотландии под названием замок Данлани. Это викторианский замок, построенный в 1228 году.
— Ты шутишь.
Я улыбаюсь и качаю головой.
— Это правда. Однако умерьте свои ожидания. Это место было лачугой, когда она его купила, и сейчас это лачуга. Как только они развелись, с деньгами стало туго. Ее планы по его восстановлению были уже неосуществимы.
— Но вы все равно там жили?
— Да. Мы закрыли большую часть дома и жили в основном в западном крыле. В доме не было центрального отопления, но было электричество, а водопровод провели еще до того, как мама переехала. В доме достаточно современных удобств для жизни. Правда, посудомоечной машины не было, и стирать приходилось в умывальнике на улице.
Кажется, его это забавляет, поэтому я продолжаю.
— Мать осталась там после того, как я уехала в школу-интернат в Англии. Я приезжала туда на выходные и оставалась всякий раз, когда у нас были длительные перерывы.
— И кто теперь заботится о доме?
Я опускаю взгляд на свой напиток.
— Никто. — Невозможно не почувствовать волну грусти по поводу этого. — Там был садовник, мистер Пармер. Время от времени он проверяет для меня состояние дома, хотя почти десять лет никто ничего не улучшал.
— Ты не думала о продаже?
Мои глаза расширяются в тревоге.
— Нет. Никогда. Это мой дом… место рождения всех детских воспоминаний, которые мне дороги. Кроме того, у меня есть планы. — Я набираюсь смелости посмотреть на него. — Хочу в конце концов завершить реставрационные работы, начатые моей матерью.
— Итак, Данлани — это место, где зародился твой интерес к сохранению архитектуры, — заключает он.
Я киваю.
— А как насчет вас? Вы выросли в историческом доме?
Он улыбается.
— Даже близко нет. Мои родители живут в недавно построенном поместье на винограднике в Калифорнии. Родители владеют винодельней… помимо всего прочего.
Услышав это, все больше кусочков головоломки встают на свои места: его привилегированное воспитание, связь с семьей Мерсье, способность посещать школу, подобную Сент-Джонсу.
— Полярные противоположности, — говорю я, пытаясь пролить свет на то, что мы происходим из двух совершенно разных миров. — Я не думаю, что вы стирали свои трусики в умывальнике.
Он смеется и качает головой.
— Нет.
Не могу поверить, что сижу здесь и веду непринужденную беседу с профессором Барклаем, когда совсем недавно он шептал мне на ухо мрачные слова. Трудно совместить в нем обе стороны: мужчину в этом прекрасно обставленном доме, где каждая ваза идеально расставлена, каждая картина продуманно развешана, и человека, который скорее злодей, чем герой, и тянет меня в направлении, которое я боюсь исследовать.
— Я хочу знать больше, — говорит он, прислоняясь спиной к стойке напротив меня и скрещивая руки.
Я облизываю губы.
— О чем? Данлани?
— Да. О твоей школе-интернате. Все, что ты хочешь мне рассказать.
— Ну, моя школа-интернат была хорошей, но это был не Сент-Джонс, скажем так.
— Твоя мать была американкой?
— Да.
— Так и где же ее семья?
Разве это не вопрос на миллион долларов?
— Кажется, у меня есть тетя в Айдахо или где-то там, но я не уверена. Моя мать не очень-то вдавалась в подробности, но я точно знаю, что по той или иной причине ей не терпелось оставить свою семью в Штатах. Это одна из причин, по которой она переехала во Францию, чтобы посещать школу. Я не помню, чтобы она когда-нибудь разговаривала со своей семьей по телефону или еще как-то, и я определенно никогда ни с кем не встречалась.
— Я уверен, что это было тяжело.
Мое горло сжимается, и я просто киваю. Что еще можно сказать по этому поводу? Я сирота, у меня нет семьи. Я одинока, и уже так давно, что привыкла к ощущению пустоты.
— Другим людям приходится хуже, — говорю я, отодвигая нетронутую воду.
— Но мы говорим о тебе…
Эмоции — штука привередливая. Печаль так легко превращается в гнев, причем это происходит в мгновение ока. Я ощетиниваюсь от его тона, и вот так периметр, который я держу вокруг своего сердца, становится более непроницаемым, чем когда-либо.
Соскальзываю со стула.
— Я начинаю уставать. Может, пойдем спать?
Он долго смотрит на меня, как бы оспаривая мой уход от разговора, возможно, попытается подтолкнуть меня к откровенности, но затем просто кивает и ведет меня на второй этаж.
Начинает рыться в ящиках в шкафу.
— У меня нет для тебя никакой женской одежды.
— Ничего из вещей Миранды?
Он вкладывает мне в руки мягкую серую футболку и игнорирует мой приступ ревности.
— Этого будет достаточно. Хочешь треники?
Приподнимаю его футболку, чтобы посмотреть, где подол задевает мои бедра. Она будет короткой, но все прикроет.
Спереди написано «Дартмутский факультет». Я почти поддаюсь желанию улыбнуться.
— Подойдет.
Его губы сжимаются в линию, как будто ему не нравится, что я не надену штаны, но придерживает язык.
— Дальше по коридору есть комната для гостей, где под раковиной хранятся туалетные принадлежности. Пользуйся всем, чем захочешь. В шкафчиках в ванной ты найдешь свежие полотенца.
Смотрю через дверцу шкафа в сторону его комнаты.
— Я не останусь здесь с тобой?
Его двуспальная кровать стоит прямо там. Приглашение, если бы оно вообще было.
— Не думаю, что это было бы разумно.
Чуть не спрашиваю его о причине. Потому что не стала отвечать на его вопросы на кухне, потому что отстранилась во время его попытки проникнуть глубже?
Мне, конечно, любопытно, но я не настаиваю. Это похоже на крошечный отказ, и я предпочитаю сохранить лицо, чем раскрыть, что мне больно от того, что он засовывает меня в какую-то спальню для гостей, как будто предпочел бы избавиться от меня совсем.
— Хорошо. Тогда спокойной ночи.
Выходя из комнаты, я не оглядываюсь на него. Что тут можно сделать? Поцеловать его в щеку? Обнять? Боже милостивый, не могу себе представить, что бы он сделал, если бы я попыталась обнять его. Напряжется? Погладит меня по голове?
Лучше мне этого не знать.
Он верен своему слову, гостевая комната соответствует королевским запросам. Я долго принимаю душ, пробуя все, что есть в ванной комнате: роскошное мыло для лица, средство для мытья тела и увлажняющий крем, и многое другое. Подумываю о том, чтобы положить понравившиеся средства в сумочку, чтобы взять их с собой утром. Увлажняющий крем особенно соблазнителен из-за того, насколько приятно ощущается на коже.
Сушу волосы и иду в спальню, где нахожу свои свежевыстиранные трусики, ожидающие меня на кровати поверх пары сложенных спортивных штанов. Должно быть, он зашел за ними и постирал на быстром режиме, пока я принимала душ, что кажется странно интимным. Капризный любовник обычно не занимается стиркой, по крайней мере, насколько я знаю, хотя в свое время у меня было не так уж много любовников. Ни одного, кроме профессора Барклая, и я бы покраснела, назвав его так в лицо.