Чужой портрет (СИ)

— Да… Да… — Лана вытирает слезы, — ты права. Я просто какая-то стала… Слишком чувствительная. Столько времени держалась, как-то изнутри закаменела, замерзла. А ты приехала и разморозила. Весну с собой привезла. 
— А что с полицией? — возвращаю я ее к разговору. 
— Ай… — Ланка шумно сморкается в салфетку, — да ничего… Пришли, посмотрели… И… Все. Мы с Вальчиком в больницу, нас никто не задерживал, не опрашивал. И я за все эти дни даже домой не ездила. Не представляю, что там. И про этих мужиков ничего не знаю… Каза спрашивать боюсь, он у твоей палаты с таким лицом сидел, что всех волной просто в сторону сносило… А Вася молчит. И отворачивается. Как проорался насчет Сереги и коллекторов, так и молчит… И знаешь, Марусь, я и не хочу ничего выяснять. Ни про этих уродов, ни про бывшего своего. Пусть они под землю провалятся, им там самое место! И ты не спрашивай. Все равно тебе никто ничего не скажет, вот увидишь!
— Но полиция… — пытаюсь возражать я, — я же ранила… или… — сглатываю в горле сухой ком, — убила…
— Забудь, — машет рукой Ланка, — вряд ли что-то будет. Если я правильно поняла насчет отношения Каза к тебе, то полиция тебя будет десятой дорогой обходить…
— Да какое еще отношение… — бормочу я, чувствуя, что краснею, — уже нет никакого отношения…
— Ну да, ну да… — усмехается Ланка, — никакого отношения у него к тебе… Как у цыгана к лошади…
— Когда операция у Вальчика? — перевожу я тему, не желая впускать в сердце надежду. То, что Каз тут был, в палате, что говорил… Теперь это кажется результатом моего бреда. Неправдой. 
— Через неделю примерно, — говорит Ланка, — точной даты нет, я ждала, пока ты придешь в себя.
— С ума сошла… Срочно бронируй время, билеты и еще что там надо… — я начинаю волноваться, пытаюсь сесть, и Ланка придерживает меня от необдуманных движений, — пока деньги дают! И те, что я принесла… Они же помогут? Их не забрали? 
— Нет, конечно, — говорит успокаивающе Ланка, — там на проживание наше во время операции и потом, когда реабилитация… Но я их не возьму, Марусь… Ты прости… 
— Но… Почему? 
— Потому что Вася… Черт… Ну, короче, операцию оплачивает Хазаров из какого-то своего фонда, это Аня подсуетилась, а вот проживание — Вася. Он настоял. 
— Но…
— А деньги верни Казу, Марусь. Знаешь, честно тебе скажу, если бы не было этих уродов, и ты просто принесла бы деньги и сказала, откуда они… Я бы взяла. Несмотря ни на что. Пусть это неправильно и вообще… Подло, по отношению к тебе. Но я бы взяла. Сама бы тебя никогда не попросила о таком… Но деньги бы взяла. Потому что вариантов не было других. А сейчас они есть. И я Казу объяснила все… И, мне кажется, он понял.
— Это не важно, Лана… — шепчу я, — даже если понял… Это ничего уже не изменит…
  
Глава 47
 
— Маруся… 
Пальцы скользят по руке, их грубоватое касание отзывается в коже так остро, словно мелкими иголками колет с мороза. Онемение и сладкая, приятная боль. 
Я не убираю руку, просто не могу лишить себя этого наслаждения.
Вот такое малодушие, такая слабость телесная. 
И моральная. 
Каз сидит рядом с кроватью, смотрит на меня, и я слабею под этим взглядом. В голове пустота и безумие. 
И так странно, словно со стороны смотрю на себя, на нас с ним, и удивляюсь: каким образом так получилось? 
Ведь я же не хотела… Вообще, планировала поговорить, расставить все по своим местам, объясниться, наконец… Ни на что не надеясь, не рассчитывая! 
Просто потому, что надо сказать, надо объяснить… И деньги вернуть. 
И именно с этим настроем я сегодня утром проводила Ланку в Москву. 
Она уехала еще днем, серьезная, сосредоточенная и невозможно счастливая, совсем не похожая на ту замученную серую женщину, что открыла мне дверь своей квартиры совсем недавно. А кажется, что вечность прошла. И столько всего случилось! 
Меня до сих пор периодически колотить начинает, едва подумаю, что могло бы быть, если б не Каз… 
И за это ему тоже нажо сказать спасибо. И за многое другое. Извиниться за себя, свое поведение. И деньги… Деньги отдать. 
 
Ланка уехала в сопровождении невероятно серьезного бородатого мужчины, того самого Васи Буйвола. Он нес на руках довольного таким способом передвижения Вальчика и заботливо придерживал дверь сестре, когда она покидала мою палату. 
И я так рада за нее, так рада! 
Этот Вася, несмотря на откровенно пугающую внешность и просто огромные габариты, показался очень сдержанным, спокойным и каким-то правильным, что ли… Пожалуй, за его спиной Ланка в самом деле будет, словно за каменной стеной. 
И мне не страшно ее отпускать теперь. И за Вальчика спокойно. Почему-то кажется, что все пройдет хорошо, и мой маленький племянник будет бегать без костылей уже очень скоро. 
А, если так, то все было не зря, правда? 
Каза я не видела эти два дня, и не скажу, что не мучило меня это. Мучило, и сильно. Его отсутствие еще больше разздоривало мое чувство вины, мою паранойю. 
По сути, мне в палате заниматься толком нечем было, только придумывать различные варианты нашей будущей беседы. Страшиться и хотеть этого…
Наверно, после всего случившегося я все-таки слегка повредилась рассудком, а, учитывая, что и до этого была слишком мнительной и тревожной, то теперь эти чувства просто в абсолют возвелись. 
Аня говорила, что Каз просто так меня не оставит, что я зря думаю, будто избавлюсь от него…
Я прикрываю глаза и опять, словно наяву, вижу ее. 
Аня стоит ко мне спиной, смотрит в окно. Тонкая фигура, короткая стрижка, аккуратный затылок, угловатость и порывистость. Татуировка на шее — словно вызов этому миру. 
Она вся — вызов этому миру. 
И голос. Тихий, спокойный. 
— Ты пойми… После всего, что случилось, ты уже не будешь одна. Или ты думаешь, что Каз вот так просто сольется? 
— Я… — я не знаю, что сказать. Может, то, что очень сильно хочу, в глубине души, чтоб он не сливался? Хочу и боюсь этого страшно. 
— Ты, видимо, не поняла, кто он, да? И не поняла, кто они все? 
— Они все? — эхом отражаю ее слова.
— Они, — повторяет Аня, развернувшись и пристально рассматривая мое лицо, — Хазаров, Каз, Ар… Понимаешь, им сопротивляться бессмысленно, это бронебойные машины. 
— У тебя, по моему, прекрасно получается, — вырывается у меня. У Ани меняется лицо, становясь сразу же жестким и закрытым, и я осекаюсь, иду на попятную, бормочу торопливо:
— Прости, прости пожалуйста…
— Не получается… — отворачивается она, — нихрена у меня, Марусь, не получается… Хотела бы, но… 
— Он… — я как-то забываю о своих бедах, настолько сейчас, после моих неосторожных слов, в фигуре Ани просматривается напряжение, болезненное и ломкое, — он… заставляет? 
Тут же в памяти воскресает случайно подсмотренная картинка их поцелуя в доме у Хазарова, насильного поцелуя, грубого. Если он заставляет ее, если она не может противостоять ему, то это… Черт… Что же делать? 
— Что? — Аня поворачивается обратно, смотрит на меня с легким недоумением, а затем, осознав смысл моего вопроса, торопливо выдыхает, — да нет, ты чего? Нет, конечно же… Но он… Понимаешь, это сложно. Но честно тебе скажу… если бы была возможность не иметь с ним ничего общего… Я бы ею воспользовалась. Но у меня такого шанса нет. И у тебя тоже нет, Марусь, если я хоть что-то понимаю в людях. А Каза я за эти годы успела изучить. И таким, как в тот день, когда тебя ранили, я его вообще никогда не видела. А видела я его всяким… За эти несколько лет много чего было тут, понимаешь? И войны были, и передел сфер влияния, короче, наелась я до отвала… И насмотрелась. Каз, он… Понимаешь, он всегда бешеный был, но легкий. Потому его и боятся. Никогда не знаешь, что в следующий момент выкинет. Они разные совсем, эти братишки по детдому…
— Детдому? 
— Ну да, — кивает Аня, — они втроем в одном детдоме жили, с тех пор еще дружат. Тебе Каз не говорил?