Собрание сочиннений Яна Ларри. Том первый
— С устатку-то куда бы как хорошо!
Кочегар крякнул и покраснел.
За всех нас ответил Волков:
— Ставь, дядя! Охулки на брюхо не положим.
— Своя у меня только! — засуетился мужик.
— Ничто! Была бы забористой!
— Да уж… будьте покойны. Горлодер первый сорт.
На столе появилась мутная кумышка. Бабы достали щербатые чашки, принесли кислую капусту, солонину и огурцы. Мужик перекрестился и, засучив рукав, потянулся через стол, разливая смрадный самогон по чашкам.
— Мне не надо! — решительно запротестовал Евдоха. Но мужик, ударив горлышком бутыли по руке Евдохи, налил ему чашку по края.
— Не ломайся! Не красная девица!
— Уж ты бы помолчал, Евдоха! — захохотал отец, потирая руки. — Мы-то знаем твою трезвенность.
— А ей-бо не буду пить! — отодвинулся Еедоха. — Не такое время, чтобы пить.
— Бро-ось! По маленькой-то с устатку, что сделается?
— Ни-ни! — решительно замотал головой Евдоха.
Под шумок кочегар смахнул чашку в широкую пасть и, нацелившись вилкой в огурец, крякнул:
— Разговору-то сколько!
Не ожидая приглашения, опрокинул чашку и отец:
— Эх, добра! Так по жилочкам и потекла.
Волков чокнулся с хозяином и, лихо ударив донцем о мою чашку, поднял кумышку к прищуренному глазу:
— Ой, вижу! Сидит на донышке Евдоха и слезу точит.
Все рассмеялись. Волков запрокинул голову назад и бережно перелил кумышку в глотку.
— Дай бог не последняя! — стукнул он пустой чашкой по столу. — Ну-ж, Евдоха? Ждем!
— Не буду! — твердо сказал Евдоха, хмуря брови. — А что раньше пил, так то паскудную жизнь заливал водкой. Теперь у меня линия будет.
Кумышка развязала языки. За столом завязывается оживленная беседа. Раскрасневшиеся мужики блаженно улыбаются, покачивают головами, поддакивают:
— Да, осподи боже, рази мы не понимаем. Мы это все отлично даже… Но… карахтер у мужика гибельный. Ты ему сок, а он от тебя — скок. Такие уж мы. Да и посудите — темнота, ить.
— Просветим!
— Это уж, как бог свят. Теперь просвещайся только. Конешно, под метелку метут. Сердце рвется, но, ить, и понимаем. Без нас пропадете вы, городские. Однако добрый мужик. Не жалеем.
Волкову невтерпеж.
— Вы-то сами отдаете?
— Зачем сами? И у нас отбирают. Но ты зря подъелдыкиваешь, товарищ. Могли бы, ить, и не дать.
— Спрятали бы?
— А что? Степь широка! Город схороним — не дознаетесь. А что сами не отдаем — так то пустое. Да и как можно своими руками отдать? С тоски, ить, зачичереешь. А тут — спокойно. Отнято и все тут. И не думай.
— Дык как же… Непонятное чего-то… И отдаете будто и жалеете будто.
— То-то и есть! Сказано: гибельный у мужика карахтер. Тут тебе и полное объяснение… А ну ее, к чомеру! Живы будем — не помрем. Утрясется по времени. Умнется.
— В-верна!
Евдоха скучающе шевелит вилкой огурец. По лицу Евдохи видно: мучается он мукой мученической, а виной тому — чашка с кумышкой. Глаза Евдохи помимо воли косятся на соблазнительное зелье. Губы дрожат, вытягиваются трубочкой. Пальцы беспокойно барабанят по столу. Поглядит Евдоха внимательно на чашку, подожмет губы и снова отвернется. Возьмет вилку и по огурцам почнет царапать.
— Ублажим! — кричит мужик с бородкой. — Вы не подкачайте, а мы дадим. Справимся как-нибудь.
— А дадите как? Со свечками присылать?
— Это непременно! Со свечками когда — оно спокойнее для сердца. А без нас пропадешь. За мужика во как держаться нужно.
Битый час разговор вертится около продразверстки. Но как будто никому еще не надоело говорить о хлебе. Один только Евдоха скучает.
Озорства ради я тянусь к Евдохиной чашке.
— Ну-ка, дай сюда. Чего киснуть добру.
Евдоха отстраняет мою руку. С мучительной гримасой, будто проглотил он фунт гвоздей, Евдоха шепчет:
— Не трожь! Поставлено и пусть стоит!
Разговор меня не интересует. Я наблюдаю за Евдохой и думаю:
«Выпьет или нет?»
Евдоха начинает интересоваться беседой.
— Ты, дядя, подумай, — кричит он через стол, — раньше ведь на царя мильены народные шли, а теперь в нашем кармане останется. Все на пользу народа пойдет. Жалований мы таких давать не будем. А раньше сотнями тысяч гребли министры. Тут и подумай.
С этими словами Евдоха стремительно опрокидывает самогон в рот.
— Вот так.
— Это — святой?
Дружный хохот заставляет Евдоху сконфуженно перевернуть чашку вверх дном.
— Вот замечтался, — растерянно бормочет Евдоха и, рассердившись, тянется к огурцам. — Грехов с вами!..
Волков посматривает на Евдоху с усмешечкой:
— Мечтатель… Небось вилку не сунул в хайло. Так бы это и мне почаще мечтать.
Неожиданно в окошко забарабанили палкой.
Мы вскочили на ноги.
— Эй! — крикнул голос с улицы. — Вылетай пулей! Чехи!
Опрокидывая табуретки, мы бросились к винтовкам. Торопливо одеваясь, мы прощаемся с хозяевами:
— Не забывайте!
— Разговор держите в памяти.
Бабы, схватив шаньги со стола, засовывают их быстрыми руками в карманы наших шинелей.
— Бери, бери! Не чехам же оставлять.
* * *Мужик с бородкой открыл широко ворота. Мы вскочили в седла.
— Прощай, дядя!
— Спасибо за угощенье!
Зацокогали копыта. Отдохнувшие лошади вынесли нас в темную деревенскую улицу.
Заныли ворота.
— Дай вам бог, товарищи! — утонул сзади голос крестьянина.
— Живи!
* * *По темным улицам бежали красногвардейцы. Из ворот выскакивали кавалеристы. Огни в домах гасли один за другим.
Матерщина путалась в топоте ног, в цокании копыт, в лязге оружия. Громыхая железом, по улице пронеслись двуколки.
На площади, около смутно белеющей в темноте церкви, переливалась черная толпа. В воздухе плавали красные огоньки цигарок. Вспышки спичек на мгновенье освещали красные лица и струящиеся жала штыков.
В сдержанном гуле всплывали выкрики. Красногвардейцы, перекликаясь, по голосам находили свои части. Услышав голос Перминова, мы тронули коней, пробираясь сквозь густую кричащую толпу красногвардейцев.
— Пермино-о-ов!
— Сюда-а! Сюда, товарищи!
Мы пробрались к своим.
— Эй, кто?
— Евдоха?
Из темноты вылетел спокойный голос военрука:
— Перминов! Проверить людей!
— Станови-и-ись!
Я отыскал свое место, рядом с телеграфистом и монахом. «Всех скорбящих» повернулся ко мне:
— Разведка вернулась. Идут сюда колоннами. Больше тысячи. Мы остаемся. Будет пехота отходить сначала.
— Куда?
— Дальше!
Закричал хриплый голос Акулова:
— Товарищи! Кавалерийский отряд остается прикрывать отступление. Первыми отступают обоз и пехота с пулеметами. Пехота — вались!
— Айда, пехота!
— Белохлыновцы, за мно-о-ой!
Мы поскакали обратно.
* * *На околице остановились. Несколько человек поехали вперед и скоро исчезли в густой мгле. Мы слезли с коней. Яростный лай собак гремел во всех концах деревни. Неподалеку заскрипела калитка. Сердитый женский голос крикнул негромко:
— Фе-е-дор! Ай, боже мой!
В спокойном, темном небе мерцали далекие, печальные звезды. Черные тучи тащились в звездных полях, затягивая небо мутной мглой. На юге мигали красные зарницы.
— Бой идет! — зашептал Волков.
И, подумав, добавил:
— А может, пожар. Хотя, пожалуй, бой.
Группа красногвардейцев окружила Акулова. Кто-то сдавленным голосом спрашивает в темноте:
— А если бой дать?
— Какой тебе еще бой? Дали сегодня и молчи!
— А по-моему, можно. В темноте-то мы бы их посекли всех до одного. Узнай, сколько нас.
— Что ж, по-твоему, — захрипел Акулов, — без разведки чехи идут? Ну, разведку постегаем, да и то навряд. В темноте, браток, не больно настреляешь. А после?
И так как темнота молчала, Акулов сам ответил на свой вопрос:
— А после раздолбили бы артиллерией деревню в порошок.
— Это верно, — слышу я голос Евдохи, — ты тут попукаешь да и в дамки, а мужикам — разоренье. Правильная стратегия ведется. Голосую обоймя руками.