Собрание сочиннений Яна Ларри. Том первый
— До победного?
— Не до победного, а свое защищать поднимемся.
— Пойдет-то кто?
— Пойдут!.. Все пойдут. Отдохнут немного и встанут.
— Ты-то пойдешь?
— Почему ж не пойти?
— А раньше-то шел?
— Раньше — забывать надо. Раньше — неизвестно за что на убой посылали, а сейчас защищаться станем.
— Храбрый ты очень! — усмехается дядя Вася. — Чего ж ты на генералов не идешь? Пошел бы на Дутова да показал себя.
— Ну-к, что ж, надо будет пойду.
— Ну и ступай!
— Ступать тут нечего. Сколько их, генералов-то. Да им, брат, матросы одни наклепают.
— А Красную гвардию, как курей, щиплют.
— Пустое ты говоришь, Вася. Ей-богу, пустое. Большая ты пробка, как я погляжу. Никак ты в политике не разбираешься.
* * *Привезли убитых красногвардейцев. Их похоронили на площади и сверху поставили какие-то рогульки.
— Чего это рогульки-то?
— Балда. Не рогульки, а памятник беззаветным героям.
Волосатые ребята в длинных рубахах распоряжаются на улицах, устанавливая памятники, похожие на мышеловки.
— Живописцы! — смеется Финогенов. — А чего наворотили и не понять.
— Ничего! — говорит отец. — Пускай себе стоит. Зачем людей обижать. Может, они от всего чистого сердца, а мы смеемся над ними.
Финогенов покашливает:
— Да мне что. Пускай стоит. Смешно, конечно, но если от чистого сердца, — не возражаю. Может, и ихняя жизнь была несладкая.
* * *По городу расклеены объявления, призывающие вступать в Красную гвардию.
Партия объявила «десятипроцентную мобилизацию». Об этом сообщил нам прибежавший дядя Вася.
— Слыхал, большевик?
— О чем это? — спокойно спросил отец.
— Партия-то мобилизацию объявила…
— Ну?
— А большевики, герои, в кусты! Половина билеты побросала!
— Ну, это ты врешь! — не поверил отец. — Не может этого быть!
Впоследствии мы узнали, что «это» хотя и было, но насчет «половины» дядя Вася поднавалил. Правда, нашлись и такие, которые бросили партийные билеты, но до половины было далеко.
— Какой мне интерес врать? — усмехнулся дядя Вася. — Говорю — значит, знаю!
Отец встал.
— Ва-ась-ка! — крикнул он, открывая дверь. — А ну-ка, иди сюда!
Вошел Вася.
— Слыхал? Партия мобилизует нас! Что ты скажешь?
— Сегодня мобилизует? — спросил Вася.
— Ну, хоть сегодня!
— Что ж… Сходить надо — узнать!
— А пойдешь? — задал вопрос дядя Вася.
— Нет, сидеть буду с бабушкой!
— Видал? — засмеялся отец. Подойдя к Васе, он положил ему руку на плечо и повернулся к дяде Васе. — Оба пойдем… Ну-ка, где твоя половина? Два нас в квартире? Два и пойдем!
— И я пойду! — сказал я.
— Видал? — захохотал отец, но тотчас же нахмурился. — Ну, тебе-то рано еще. Подрасти надо! Вояка тоже… Стрельнут как, так штаны твои заржавеют.
— У тебя, смотри, не заржавели бы!..
— Вот балда! Да ведь это ж война. Тут, брат, тактику понимать надо. Наступленье там всякое… Сигналы… Запутаешься ты и пропадешь ни за грош…
— Ты-то откуда знаешь сигналы? Телегу от ружья не отличишь, а я-то уж управлялся с винтовкой.
— Управлялся… Посидишь дома. Таковский будешь!
Но дома сидеть я не хотел. С отцом я не стал спорить, считал это лишним. Маленький я, что ли, чтобы советоваться со всеми?
* * *На другой день я направился отыскивать, «где принимают в Красную гвардию».
Проходя мимо дома, в котором мы жили раньше, я натолкнулся на Евдоху. Он тащил через дорогу полные ведра воды.
— Ну и лешагоны! — закричал Евдоха. — Свой водопровод загубили, а починять носы воротят. К соседям ходить приходится. У вас-то действует?
— Ты, Евдоха, не знаешь, где принимают в Красную гвардию?
— Ну, а хотя бы? Ай воевать захотелось?
— Захотелось, не захотелось, а видать, наше дело под табак. Мобилизацию большевики объявили.
— Всех?
— Не всех, а которые партейные! Ну, и в Красную гвардию набирают народ.
— Стало быть, стряслось что-нибудь! — задумался Евдоха.
— Ничего неизвестно!
Евдоха покорябал пальцами грудь.
— Постой-ка, парень! Я сичас!
Он схватил ведра и, расплескивая воду, побежал во двор. Я остался у ворот.
На улице было пусто.
На заборах висели оборванные афиши. Дремали забитые досками магазины. Загаженные, замусоренные улицы лежали под толстой корой бумаги, лошадиного навоза, остатков пищи и золы.
— Пошли! — выскочил Евдоха из ворот, вытирая о грязный фартук руки.
* * *Во дворе штаба Красной гвардии уже шумела пестрая разнородная толпа. В углу двора около походных кухонь был слышен задорный смех.
— А ну-ка, посмотрим! — потащил меня Евдоха.
Окруженный толпою, в углу двора стоял монах в черной рясе, с бараньей шапкой на голове. Монах был красив и молод. Большие серые глаза весело смотрели из-под черных бровей. Белое лицо горело румянцем. Пьяная улыбка блуждала на крупных губах.
— Ну и бес! — хохотал до слез стоящий рядом с ним рабочий.
— Вот они, монахи-то! — качал другой головой.
Евдоха подошел к монаху вплотную и приподнял высоко черную рясу:
— С припасом монах-то!
Все захохотали.
— Баб портил? — строго спросил Евдоха.
— Случалось! — светлым голосом ответил монах.
— Та-ак! — растерялся Евдоха. — А водку как?
— Водка — утешительница сердец. Ее же и монаси приемлют.
Все захохотали.
— Та-ак, — опешил Евдоха, — значит, не монах ты, а бандура какая-то!
— Истинно говорите вы! — ответил монах.
Евдоха заморгал глазами:
— Н-ну и… сукин сын!
Растерянный вид Евдохи рассмешил всех еще больше.
— Возьми-ка его за руль, за двадцать!
— Святой, святой, а тоже в Красную гвардию!
Со всех сторон посыпались шуточки:
— Полковым священником метит!
— Первый красный монах!
— А может, девка это?
— Го-го!
— Ну и дьявол!
Монах стоял улыбаясь, радостно и весело посматривая на всех.
* * *Из штаба вытащили два стола. Началась запись красногвардейцев. Длинная очередь подходила к столу, за которым сидел худой человек. Казалось, у него, кроме длинного носа и больших несуразных глаз, ничего не было. Лицо пропадало где-то между воротником шинели и барашковой папахой с широкой красной лентой, тянущейся к зеленому верху.
Длинноносый махнул рукой и сказал неожиданным басом:
— Товарищи! За последнее время в Красную гвардию проникло очень много разных уголовных элементов. Позоря нашу гвардию разными поступками, они подрывают ее авторитет на каждом шагу. Товарищи! Уголовникам не может быть места в нашей гвардии, и я просил бы вас, товарищи, оказать помощь в этом деле. Подходя к столу, показывайте ваши руки, а если кто из вас покажется мне… ну… Словом, не обижайтесь, если некоторых придется проверять. Принимаются рабочие и крестьяне, всех остальных только по рекомендации.
Он сел.
Вытянув руки, очередь двинулась на длинноносого. По воздуху плыли корявые ладони с короткими, словно обрубленными пальцами, с въевшейся черной гарью на ладонях. Длинноносый коротко спрашивал:
— Ничем не болен?
— Нет.
Некоторые отвечали смешками:
— До хлеба охоч больно!
— Аппетита нет. Больше каравая никак не могу смять!
— Расширенье зрачков на буржуя!
— Нервы шалят против генералов!
— Хозяйские зуботычины беспокоят!
Мои руки не понравились длинноносому:
— Стоп! С какого завода?
— С механического!
— Кто будешь? — подозрительно осматривали меня десятки глаз.
— Кого на механическом знаешь?
Евдоха протолкался вперед.
— Я его знаю!
— А ты кто такой?
— А Евдоха! Сапожник! Вона? — и Евдоха растопырил ладони с крючковатыми черными пальцами. — А этот паренек — сын Ларри!
Отца моего длинноносый знал. Он улыбнулся чему-то и сказал торопливо: