Собрание сочиннений Яна Ларри. Том первый
Но бывает и так, что кто-нибудь, пьяный, начинает куражиться:
— Бро-о-ось! Заливаешь ты это, Митревна!
Дворничиха смотрит тогда с усмешечкой и покачивает головой:
— Ах, шлехт, шлехт. Их зее думков зер!
И ошеломленный непонятными словами пьяный умолкает.
…По вечерам, когда печальные синие сумерки тихо обволакивают двор, когда до получки остается несколько дней и по этому случаю во дворе не видно пьяных и люди тоскливо слоняются по двору, дворничиха садится под окном темной дворницкой, держа в растопыренных руках недовязанный чулок. Шевеля неспешно спицами, она исподлобья осматривает двор, а заметив людей во дворе, печально вздыхает и начинает щунять сапожника Евдоху.
— Какой ты есть человек? — говорит она, вытягивая губы.
— А такой! — мрачно отвечает Евдоха. — И с руками, и с ногами, и с телячьей головой.
Дворничиха тяжело вздыхает.
— А ты не дыши, Митревна! Дышать это даже бесполезно. Дала бы лучше двугривенный! А? Нет, право слово, — оживляется Евдоха, — двугривенный что? Глупость, конечно! А человеку — облегчение.
— Пустой ты человек, Евдоха! — скорбно качает головой дворничиха. — Думков, как говорят немцы!
— Немцы не пример, — солидно откашливается Евдоха, — немец размаху не имеет. Хотя, конечно, хитрый народ. Это безусловно. Но только немцы, они без души. Пар у них заместо души.
— А у тебя? Дух винный?
— У меня-то? У меня, Митревна, православная душа под жилеткой!
— Пьяница ты, Евдоха!
Подходят скучающие люди. Евдоху обступают со всех сторон. Он подмигивает и, как бы призывая всех в свидетели, говорит значительно:
— Если насчет выпивки, так тут понимать надо.
— И понимать нечего! — усмехается дворничиха.
— Нет, дозвольте… Я пью! Не отрицаю. Однако кто может мне пальцем ткнуть: вот-де, идет Евдоха пьяница! Никто мне не ткнет. Пьяница, это который у монопольки валяется.
— Справедливо говорит! — поддерживает Евдоху взлохмаченный жестянщик Николай. — Пьяница проспится, а дурак это уж извините. С давних времен замечено. — И добавляет строго: — Мастеровому человеку никак невозможно без выпивки.
— Во! — обрадованно подхватывает Евдоха. — В точку! Да ежели нашему брату не пить, так и свет в овчинку покажется. Да мне жизнь она не в жизнь, ежели шкалика не пропущу… Грудью я маюсь. Неделю не попью — задышка вяжется. Вот и не пей тут!
Дворничиха подбирает скатившийся с колен клубок шерсти. Лицо становится красным. Она смотрит на всех и певуче говорит:
— Необразованность мучает тебя, Евдоха! Жила я вот у немцев, так насмотрелась этой образованной жизни. По-нашему взять хотя бы фрукт какой-нибудь. У нас называется яблоко, а по-ихнему «апфиль». По-нашему лошадь, по-ихнему — ферт. Ты вот скажешь: «дайте мне водки», а у немца — «гибин зи шнайпс».
— Чудеса! — подхалимничает Евдоха.
— По-нашему — ребенок, у них — кнабе. Стакан — гляс, а вода — ватер.
— Как же в таком разе сортир по-ихнему? — спрашивает жестянщик под общий хохот.
Дворничиха сердито хмурится:
— Таких кабловских слов на немецком языке нет. Спать по-ихнему — шлафен, хлеб — бутер, есть — есен.
— Вроде бы и с нашим схоже!
— Окно — фенстер, садиться — зицен.
— А ежели с барышней немецкой насчет того-этого: дескать, нельзя ли с вами любовь вертеть?
— По-немецкому это будет: их либе дих, метхен.
— У, дьявол! — качает головой Евдоха. — Непременно за немкой приударю. У нас, пока бабу обходишь, — все что знаешь ей выложишь, а тут просто как: их лыби, мадамочка — и вся тут! Ну и народ!
— Печь — офен, пить — тринкен!
— Боже ж мой, — умиляется Евдоха, — и до чего это ты, Митревна, разбираешься во всем. Чистая немка, прости господи!
Дворничиха опускает скромно глаза.
— А интересно, как по-ихнему: «я тебе дам в морду»?
— Нейн, — качает головой дворничиха, — у немцев этого в заведении нет. У них только вежливые слова, ну и для обихода, конечно! Объясниться там, поджарить что или вообще…
— Механика! — вздыхает Евдоха. — Непонятный такой народ, а тоже, ить, жить хочет. Каких только людей нет на свете?!
— Стол называется тиш, — певуче говорит дворничиха, — а спальня — шляфкамер. Муха, например, флиге. Огонь, если сказать, потух — дас феер варт штиль, а жаркое — братен.
— Постой, — перебивает Евдоха, — как же это ты говоришь: дайте мне?
— Гибинзи!
Евдоха подмигивает слушателям и, выставив ногу вперед, говорит:
— И ну-ка, поймешь ты меня?
Вывертывает кренделем руку и, топнув ногой, скалит зубы:
— Гибин зи двугривенный, Митревна! — изгибается Евдоха и смотрит на дворничиху веселыми глазами.
— А вот и не так! — смеется дворничиха. — Нужно сказать: гибин зи званзиг копейкен, фрау.
— Не с нашим это языком! — кашляет Евдоха. — Такое слово у нас в зубах вязнет!
* * *Солнечным утром, когда из темных, холодных подвалов выползают оборванные, грязные ребята и заполняют двор веселым гамом, ученая дворничиха выносит венский стул и, стряхнув с сиденья пыль, ставит его под окнами дворницкой. Потом, положив корзину с вязаньем у ног и расправив юбки, она широко расставляет локти; сверкающие иглы приходят в ленивое движенье.
На шум и крик, оглядываясь по сторонам, выходит Вовочка «из верхней квартиры». Он одет в матроску с белым отложным воротничком, с золотыми якорями из отворотах. Лицо Вовочки заспанное, глаза ленивые, нижняя губа шевелится, словно красная улитка.
Я подхожу к нему и спрашиваю:
— Сахар-то ел сегодня?
— Что? — спрашивает Вовочка.
— Сахару много съел?
— Н-нет! Я его не ем!
— Ври больше!
— Я не вру. Врать нехорошо! — пищит Вовочка.
— Та-ак! — говорю я. — А у вас много сахару?
— Много!..
— Ты бы принес мне! А? Чего тебе стоит? Запусти руку и — айда сюда.
— А зачем?
— Фокус я тебе покажу! Булку еще захвати с собой!
Дворничиха прислушивается.
— Ты, казнь Египетская, чего там крутишь? — спрашивает она.
— Ничего я не кручу!
И потихоньку шепчу Вовочке:
— Ты поскорей только, а то мне некогда!
Вовочка уходит и возвращается, держа в растопыренных руках французскую булку и сахар.
— На!
— Сичас будет фокус-покус. Никакого мошенства. Одна ловкость рук.
Засучив рукава, как это делают заправские чародеи и маги, посещающие наш двор с шарманщиками, я высоко поднимаю булку вверх, эффектно ломая ее над головою пополам.
— Гляди хорошенько! Ейн! Цвей! Дрей!
Я делаю зверское лицо и, чавкая и жмурясь, начинаю торопливо есть.
Вовочка вежливо смотрит мне в рот, ожидая чуда, но в это время подкрадывается дворничиха и хватает у меня из рук булку.
— Ты что же это, Казнь ты египетская? Выманиваньем занимаешься?
— А тебе жалко?
Не удостоив меня ответом, дворничиха уходит, уводя Вовочку за руку.
— Какой сачок, однако? — кричит дворничиха во весь двор.
Я стою, медленно разжевывая оставшийся во рту кусок сладкой, чудесной булки, стараясь как можно дольше продлить удовольствие. Визгливый голос дворничихи, вырывающийся из открытых окон квартиры Вовочки, выводит меня из раздумья.
Я начинаю прислушиваться.
— А я за ним полчаса наблюдаю, — захлебывается дворничиха. — Как он подошел еще, я сразу сообразила, что дело тут неладное. Чего, думаю, надо ему от вашего мальчика? Конечно, ваш Вовочка воспитанный мальчик. Я всегда любуюсь им, как он выходит. Тихий такой, скромный. Сразу видно порядочных родителей. А тот-то около него вьется. И с этой-то стороны зайдет и с той-то заглянет. А ваш — прямо прелесть, стоит как губернатор, да так-то вот смотрит спокойно. Булку он уж отъесть успел, обормот…
* * *Во дворе дворничиха глаз с меня не спускает. Стоит мне подойти к чистому мальчику «сверху», как она уже беспокойно и подозрительно следит за мной.
И мне приходится «работать» осторожно.
Нарядные дети тянут меня с непреодолимой силой. Каждый из них представляет величайшую ценность, а Сева — сын черной и худой барыни с занятными усиками — прямо передвижной фантастический клад. Если око дворничихи не следит за мной, предаюсь безумному пиршеству, глотая принесенные Севой котлеты, пироги, булки, а иногда даже куски настоящего пирожного.