Собрание сочиннений Яна Ларри. Том первый
Пьяная Одетта толкнула фабриканта Левинцу.
— Посмотри, посмотри, какой он смешной… Он плачет, нет, ты только взгляни на него.
Она навела на негра лорнет и вздохнула. Ее приятель тихонько икнул и, подняв мутные глаза, прохрипел в полусне:
— Тебе нравится, моя милая деточка? Так дай ему пять тысяч лей, пусть он развлекает тебя.
— Но он плачет.
— Негры всегда плачут… в три часа ночи — ответил Левинцу, икая.
В эту ночь, забрызганный вином с ароматами женского тела и пудры, Левинцу тратил пятнадцатую тысячу лей, разбрасывая деньги направо и налево, и лишь под утро закончился трудовой день владельца табачной фабрики, господина Левинцу.
Два дюжих лакея со скрытыми улыбками повели фабриканта под руки вниз к ожидавшему его автомобилю, и, положив это сонное тело на кожаные подушки, крикнули шоферу:
— Вези!
Увеличить на два часа
Утром фабрикант Левинцу пил черный кофе в своем роскошном кабинете.
На голове у него лежал холодный компресс, он тяжело вздыхал и ругался. В дополнение к тому, что у него болела голова, фабриканту пришлось принимать сегодня несвоевременный доклад управляющего о состоянии фабрики. Левинцу был взбешен, и губы его неслышно шептали:
— Вот скотина, не мог он прийти завтра. Специально мучает меня…
И он спросил устало:
— Вы говорите, что наша фабрика на грани краха?
Управитель улыбнулся:
— Об этом, безусловно, не может быть и речи, но… если такое положение с деньгами будет продолжаться еще два-три месяца, нам придется готовиться к этой неприятности.
И он, поудобнее усевшись в кресле, начал говорить о том, что кредиты под табачные изделия фабрики покрыты всего на шесть процентов, а сырья хватит не больше чем на три недели… Если за это время не будет удовлетворено заказов на семьдесят процентов — придется прекратить работу фабрики.
Управляющий побарабанил пальцами по столу. Левинцу болезненно свел брови.
— Ладно, а… а банк?
— В банке кредита нет.
— Хорошо… Почему же вы молчали до сих пор?
— Потому, что я только сегодня узнал о том, что у нас так мало денег для закупок и нечем рассчитываться с подрядчиками… Мне сказали, что вами взято…
— Это не ваше дело, — сухо прервал Левинцу.
Управляющий вежливо кашлянул:
— Простите… я лишь констатирую факт.
— Ладно. Что вы предлагаете?
Управитель поднялся.
— Есть две возможности. Одна — в течение этих трех недель достать триста тысяч. Вторая — это увеличить рабочий день на два часа.
— Хорошо… Делайте.
Управляющий согнулся с вопросом.
— Что?
— Последнее.
— Уве…
— Ну, да, да — увеличить рабочий день.
Левинцу раздраженно посмотрел на управляющего и сжал руками виски.
После работы рабочие, идущие домой, останавливались возле объявления, которое было вывешено у заводской конторы. Грамотные — по слогам, спотыкаясь на каждом слове, прочитали следующее:
Положение фабрики тяжелое, но, чтобы не закрывать ее и не оставлять рабочих без заработка, администрация, несмотря на огромные убытки, решила оставить рабочих на своих местах с тем, чтобы они работали на два часа больше, чем обычно. Это распоряжение вступает в силу с завтрашнего дня. Кто не желает работать, может завтра получить в конторе расчет.
Это объявление перечитывалось по несколько раз. Рабочие начали собираться в группы, в каждом кругу обсуждали положение с работой, и у каждой компании были разные взгляды. Седой, со впалой грудью рабочий размахивал руками и по-стариковски кричал:
— Слышите? Несмотря на убытки и не желая оставить рабочих без мест…
— Это я слышал, старик, да не знаю, слышал ли ты, что на два часа увеличили работу?
С другого конца кричали:
— Так работать больше невозможно. И так как собаки. Придешь домой, ни рук, ни ног не чувствуешь… К чертям!
Поддерживая последние слова, Аржоняну выбрался вперед:
— К чертям!.. К дьяволу!.. Не верьте, товарищи, что они нас жалеют. Вранье все это. Пожалел волк кобылу — оставил только хвост и гриву. Не могут они жалеть нас, товарищи.
Толпа тут же закипела, заволновалась. Кто-то поддержал Аржоняну, грозил кулаком, орал, чтобы давали расчет, и посылал их всех к черту. И вдруг сотни других подхватили эти возгласы, пылко бросая их в открытые окна Левинцу, где фабрикант болезненно нахмурил лоб и выругался.
А за окном кричали:
— Долой эксплуатацию!
Левинцу, услышав эти возгласы, почувствовал, как у него быстрее забилось сердце и размякло, как кусок влажного хлопка. Встревоженный фабрикант бросился к телефону, вызывая полицию и начальника Мурафу. Быстро заговорил, что под его окнами проходит митинг.
— Да… почти что Маркса читают… Творится что-то невозможное. Пусть вышлют жандармов или примут меры.
Левинцу положил трубку и подбежал к окну.
А господин Мурафа — начальник сигуранцы, повесив трубку, нажал несколько раз кнопку электрического звонка.
В дверях вырос вестовой и услышал распоряжение:
— Позвать Луческу и Кавсана.
Через минуту вошли двое шпиков из сигуранцы — Луческу, с мордой гончего пса, и Кавсан с перебитым носом и выбитым глазом, поседевший на своей шпионской работе.
Мурафа спросил коротко:
— Фабрику Левинцу знаете?
— Да, — в один голос пропели шпики.
— Одежда рабочих есть?
— Да.
— Немедленно идите туда, чтоб через пять минут были на фабрике и ровно в десять часов будьте с докладом у дежурного. Вы узнаете…
— Бунтарей? — радостно подхватили шпики.
— Да.
Движением руки Мурафа отослал шпиков. Заискивающе поклонившись, Луческу и Кавсан бросились к двери.
Трамвай довез двух «рабочих» из сигуранцы почти до самой фабрики. Пробежав несколько десятков шагов, шпики осмотрели друг друга и, переваливаясь, вошли в фабричные ворота.
Уже темнело, когда шпики незаметно втерлись в толпу рабочих, внимательно слушавших слова Степана, который влез на опрокинутую бочку и говорил перед ними. С грубой, случайной трибуны летели в толпу простые жгучие слова о рабочей правде. Эти слова наполняли сердца слушателей гневом. Степан вытянул вперед руку, в руке была крепко зажата смятая шляпа. Он объяснял, сколько фабрикант зарабатывает рабочим потом, и закончил:
— Да, лучше смерть, чем работать на хищного фабриканта!
Лес рук поднялся над толпой. Масса людей заволновалась. Рабочие закричали:
— К чертовой матери фабрикантов!.. Пусть увольняют!
— Увольня-я-я-я-яют!
Общая ярость была столь велика, что даже те, кто загрустили, кричали вместе с другими:
— Бросать работу!.. К черту! Не будем работать!
Кавсан, выбрав минутку, протиснулся сквозь густую встревоженную толпу к Степану и медленно протянул ему руку:
— Правильно, товарищ. Хватит этой сволочи нас эксплуатировать — бастуем и никаких чертей!
Степан крепко сжал руку шпика и ответил с горящими от радости глазами:
— Спасибо, товарищ. Я думаю, что мы все будем идти в ногу. И так крепко требовать своих прав, как крепко это ваше пожатие. Главное, чтобы организованность была, а там никакая сила не сломит!
— Правильно, — согласился шпики, подмигнув, зашептал: — Жаль только нашей рабочей организации. Жаль, что из нашей организации маловато людей.
Он особенно выразительно произнес эти слова о рабочей организации. Степан еще раз посмотрел на шпика и крепко сжал ему руку:
— Когда-нибудь будет больше.
— Дай бог.
Рабочие с криками о расчете, ругая администрацию и фабриканта, двинулись к заводским воротам, подхватив Степана и шпика. Вместе с толпой их вынесло за ворота.
Шпик вежливо спросил, в какую сторону идти Степану.
— Мне направо… Но я подожду товарища.
И, обернувшись назад, Степан крикнул:
— Эй, браток…
— Я здесь.
— Ну, пойдем домой.
Шли домой, Кавсан, поседевший на шпионской работе, горячо убеждал Степана и Аржоняну использовать сегодняшнюю забастовку с целью поднять рабочих и на других заводах, а также связать общее выступление с партийными организациями большевиков. Он восторженно спрашивал: