Полуночный ковбой
Крупный мужчина с сияющим круглым лицом схватил Джоя за руку и сказал:
— Вы слышали, что сказала мать Серес? Она сказала, что часы отсчитывают последние секунды. Так что, ложись, дитя мое, и умирай. — Мужчина засмеялся и направился к кому-то еще, вопрошая: — Вы слышали, что я сказал этому парню? Я сказал: а вы слышали, что сказала мать Серес? Она сказала…
Встрепенувшись, Джой решил действовать. Быстро настигнув говорившего, он схватил его обеими руками и сказал:
— Эй, чего ты ко мне лезешь?
— Лезу к тебе? — переспросил мужчина с круглым лицом. — Что ты хочешь этим сказать?
— Я хочу сказать, чего ты ко мне пристал? Ты считаешь, что во мне что-то не так? Или что?
— Ты с ума сошел, — сказал мужчина. — Отпусти мою руку.
— Ничего твоей руке не сделается. Я хочу услышать ответ, — сказал Джой.
Рядом с ним оказалась Гретель Мак-Альбертсон.
— Спасибо за визит, — сказала она Джою, — но теперь нам хочется, чтобы вы ушли.
Рэтсо тоже оказался здесь. Он сказал:
— Ты что, под кайфом? Бомбанулся? — И затем, повернувшись к Мак-Альбертсонам, он сказал: — Да он всего лишь бомбанулся, вот и все.
Когда Рэтсо вытащил его из комнаты в холл, Джой сказал:
— И вовсе я не под кайфом. Был, а сейчас нет.
Пальто Рэтсо было погребено в куче, которую он стал разбрасывать.
— Я куда-то вляпался, вот что со мной происходит. Я жутко вляпался, и мне жутко хочется послать их всех.
— Я нажрался до отвала, — сказал Рэтсо. — А теперь мне бы полежать.
В дверях появилась женщина в оранжевом платье.
— Эй!
Рэтсо посмотрел на нее и сказал:
— Я же сообщил тебе, сколько, не так ли?
Джой перевел глаза на женщину.
— Скажи ей еще раз, Рэтсо.
— Двадцать долларов.
— Заметано, — сказала женщина. — Моя — с выщипанным мехом. Вон под тем пальто, что в елочку. Пошли.
Рэтсо сказал:
— И еще на такси для меня. Двадцать ему — а мне на такси. О'кей?
Женщина сказала:
— Знаешь, что я думаю? Я думаю, что тебе уже пора исчезнуть. С концами. Как трупу!
— Согласен, — сказал Рэтсо. — И за эту услугу я прошу всего лишь доллар на такси.
Женщина вытащила из лифчика скатанный в трубочку доллар и протянула его Рэтсо.
— Как только сосчитаю до десяти, чтобы тебя тут не было. Один, два, три…
Рэтсо пустился вниз по лестнице. Джой помог женщине одеть ее шубку.
— Эй, — сказал он. — А как тебя зовут — милашка что ли?
— Ну? — удивилась она. — Так ты и не з н а е ш ь? Мне это нравится. А я знаю, что тебя зовут Джой. Просто восхитительно. Целуй меня, Джой, обними меня, Джой, возьми меня, Джой, уходи, Джой. Восхитительно! Прекрасное имя для самца… то есть для мужчины. Что-то вроде Розы для девушки.
Внизу раздался звук, словно кто-то свалился с лестницы. Джой кинулся вниз, перепрыгивая через две ступеньки, и увидел, как, подтягиваясь за перила, Рэтсо пытается приподняться и встать. Он еще раз свалился, Джой поднял его на руки, и Рэтсо проинструктировал, как его подобает опустить на пол. Джой поставил его так, чтобы Рэтсо мог опереться на здоровую ногу и со смертельно бледным лицом ухватился за стойку перил, сжав зубы. На второй площадке к тому времени показалась женщина. Спустившись к ним, она осведомилась:
— Что случилось?
— Он упал, — сказал Джой.
— С ним все в порядке?
— А с тобой, — скривившись, сказал Рэтсо. — Со мной-то все в порядке.
— Ну, если ты в норме, сказала она, — чего висишь на перилах? Так можешь ходить или нет?
— Да могу! Натурально я могу ходить! — Сделав три шага, он ухватился за косяк. — Не поможешь ли?
— Ага, — сказал Джой, — но только до подземки, идет?
— О нет, я могу не устоять, — Рэтсо изобразил жеманную девицу. — О, поддержи меня!
— У него есть на такси, — сказала женщина. Она повернулась к Рэтсо. — Так, значит, с тобой все в порядке. Так?
— Я тебе уже сказал «да»! — гаркнул Рэтсо.
— Он в норме, — повернулась женщина к Джою. — Идем.
3
Прошел час. Женщина лежала, подперев подбородок рукой, а другой она гладила Джоя.
— Это случается, — сказала она. — Не переживай. Ты в самом деле волнуешься? Да ладно, брось. Почему бы нам просто не поваляться и… посмотрим, что получится. Может, вздремнем немного, а?
Перегнувшись через нее, Джой взял сигарету с ночного столика. — Раньше со мной не было ничего подобного, можешь биться об заклад последним долларом из загашника. Мэм, где же спички?
— Наверху. — Пока Джой прикуривал, она сказала: — Может, если ты не будешь звать меня «мэм», дела пойдут на лад.
Джой лег на спину и выпустил в потолок клуб дыма.
— В первый раз со мной случился такой номер, черт бы его побрал.
Женщина хмыкнула.
Джой бросил на нее короткий взгляд.
— Что? Думаешь, я вру?
Она постаралась придать лицу соответствующее выражение.
— Нет! Конечно, нет! Просто мне почему-то стало смешно, вот и все.
— Да? — спросил Джой. — От чего же?
— Да ерунда.
— Значит, ерунда?
— Ох, да брось ты! Честное слово.
Джой кивнул и снова уставился в потолок.
— Ладно, скажу тебе, — прервала она молчание. — Я вдруг почувствовала себя в твоем положении и поняла, что значит быть профессионалом, то есть тебя в самом деле должны волновать такие вещи. Не то, что ты о б я з а н так близко все принимать к сердцу, но я вдруг представила себе то дурацкое состояние, в котором оказывается трубач без своего инструмента, полицейский без дубинки и так далее и так далее, и я просто… Впрочем, я думаю, что мне лучше заткнуться, а то я сделаю еще хуже!
Джой напряженно размышлял. Он перебрал все мыслимые причины своей неудачи, понимая, что со времени появления в Нью-Йорке он слабел буквально с каждым днем. Вспоминая прошедшее время, он чувствовал, что кровь все медленнее бежит у него по жилам, ибо им овладели усталость и утомление. Мало-помалу город высасывал из него все соки — и постоянно, едва ли не каждую секунду, он что-то терял; с каждым шагом по тротуарам Нью-Йорка слабели ноги, терял от городского шума остроту слух, слезились глаза от неоновых реклам, и он ничего не мог обрести — кофе тут, кофе там, порой тарелка супа или мокрых спагетти, гамбургер со сладкой горчицей, банка пива. Но каждый глоток приносил с собой лишь усталость…
Когда он проснулся, сквозь щели в портьерах пробивался дневной свет. И как продолжение сна к нему вернулись мысли об охватившей его слабости. Тысячью разных способов он мог быть выжат, выкручен и выброшен; каждая улыбка стоила ему неимоверных усилий, и каждый раз, когда он, кивая, приветствовал какого-нибудь незнакомца, он терял жизненные силы. Даже тиканье часов или дуновение ветерка крали у него энергию, которая утекала куда-то на сторону.
Ошеломленный этими мыслями, он изумился, почувствовав, что во время сна к нему вернулись силы. Притронувшись к своему телу, и тщательно исследовав его, он едва не впал в истерику от радости, испытав чувство глубокого облегчения и искренней радости. Но они быстро покинули его, уступив место наслаждению от близящейся мести. Он хотел бы громко оповестить о ней, чтобы все обратили на нее внимание, увидев мощь его протеста, когда он через весь небосвод напишет свои инициалы большими буквами — и все содрогнуться.
Женщина рядом с ним спала, лежа на спине. Он положил на нее руку, чтобы почувствовать ее тепло.
Через мгновение они слились, и она только вскрикивала при каждом вздохе. Он овладевал ею спокойно и рассчитано, стараясь не столько доставить себе удовольствие, сколько наказать ее. Но женщине нравилась эта игра. Она кусала его за плечи, чтобы еще больше разъярить его, и ему пришлось заткнуть ей рот рукой, спасаясь от ее зубов, и он продолжал работать, работать, работать над ней, и у женщины стали безумными глаза, и она стонала под его рукой, смачивая ее слюнями, и каждое движение ее тела говорило: «О, да! О, да! О, да!», отвечая на все невысказанные им слова, и между ними шла отчаянная и непрерывная борьба, но она хотела довести его до предела ярости и поэтому вцепилась ему в спину ногтями, и Джой понимал, что она готова высосать из него всю кровь. Вот так они и пьют его кровь. Но на этот раз он успел перехватить их; и он все грубее проникал в нее, все глубже, и глубже, и глубже, и вот на глазах женщины выступили слезы и дыхание у нее прервалось, сменившись какими-то дикими звуками, напоминавшими звериное рычанье, полное ярости, и он отвел руку от ее рта, и, взглянув на нее, увидел, что лицо искажено гримасой, и он крикнул ей какие-то ужасные слова, после чего что-то в ней как будто сломалось и она стала приходить в себя, плача и смеясь одновременно, мгновенно, как сумасшедшая, переходя от рыданий к хохоту, и Джою Баку стало ясно, что женщина обрела радость раскрепощения, и он все настойчивее и настойчивее продолжал овладевать ею, не только потому, что хотел дать ей подлинное освобождение, но и потому, что хотел сам освободиться, хотел убедиться, что силы не покинули его, и наконец она издала долгий низкий стон наслаждения, и он застыл на мгновение, преисполненный радости от своего успеха, а после этого случилось нечто неожиданное: он и сам почувствовал полную свободу. Всем своим весом он обессиленно опустился на женщину. Она продолжала обнимать его, кончиками пальцев нежно стирая кровь, которая выступила из царапин на спине. И не переводя дыхание, снова и снова она говорила ему, как называется то, чем они занимались, словно все пережитое ими, могло продолжаться или обрести бессмертие, запечатленное в самых непристойных выражениях. И когда Джой лежал на ней, уткнувшись лицом в подушку, в памяти у него всплыли двое молодых людей в черном, светловолосые, стройные и спокойные, какими он увидел их днем — Мак-Альбертсоны. И в это краткое мгновение, пока женщина заплетающимся языком вела свою непристойную линию, он мысленно смотрел на этих ребят, и их тайна стала ему ясна. Он видел, как они росли и мужали на его глазах, он видел, как, взявшись за руки, они уходили в неизвестность, рядом, но отдаленные друг от друга, не знающие ни матери ни отца и по сути лишенные признаков пола, не имеющие отношения ни к миру, ни к самим себе в прошлом, и они брели неизвестно куда и зачем в поисках таких же путников, затерявшихся в мире и таких же чужих ему, как они сами, и в это краткое мгновение озарения, на Джоя Бака снизошло осознание того, чем были эти двое — им самим. Они были его порождением, которые в этой ночи искали друг друга.