Лорд Хорнблауэр

По мере приближения Хорнблауэр рассматривал бриг: он лежал в дрейфе, но Хорнблауэр мог видеть, что его орудия выдвинуты, абордажные сети натянуты, и что у него явно нет намерения позволить застать себя врасплох. Люди стояли у пушек, впередсмотрящие на мачтах, уоррент-офицер, стоящий на корме с подзорной трубой под мышкой — никаких признаков мятежа на борту.
— Эй, на шлюпке! — раздался оклик.
Браун поднял четыре пальца — общепринятый знак, означающий, что в шлюпке находится капитан — четыре пальца говорили о том, что для церемонии встречи требуются четыре человека у трапа.
— Кто вы? — спросил голос.
Браун посмотрел на Хорнблауэра, получил от него утвердительный кивок и закричал в ответ:
— Коммодор сэр Горацио Хорнблауэр, кавалер ордена Бани.
— Мы разрешаем коммодору Хорнблауэр подняться на борт, но больше — никому. Отойдите в сторону, и знайте, что в случае, если вы попробуете выкинуть какой-нибудь фокус, мы отправим вас на дно.
Хорнблауэр ухватился вант-путенсы и вскарабкался по ним наверх. Матрос приподнял абордажную сеть, чтобы он мог пробраться на палубу.
— Будьте любезны дать приказ отвести вашу шлюпку в сторону, коммодор. Нам не к чему рисковать, — сказал голос.
Голос принадлежал седому человеку с подзорной трубой под мышкой, которого он принял за вахтенного офицера. Седые волосы, спускающиеся на уши, пристальный взгляд голубых глаз, разглядывающих Хорнблауэра из под седых бровей. Единственной вещью, вносившей диссонанс в его облик, был пистолет, засунутый за пояс. Хорнблауэр повернулся и отдал необходимый приказ.
— А теперь могу ли я задать вопрос о том, что привело вас сюда, коммодор? — спросил пожилой человек.
— Я желаю поговорить с предводителем бунтовщиков.
— Я — капитан этого корабля. Можете разговаривать со мной. Меня зовут Натаниэль Свит, сэр.
— Я буду разговаривать с вами только при условии, что вы являетесь также предводителем.
— В таком случае, можете подозвать обратно свою лодку и покинуть нас, сэр.
Вот уже и тупик. Хорнблауэр не отрываясь смотрел в голубые глаза пожилого мятежника. В пределах слышимости находилось еще несколько человек, но он чувствовал, что они не выказывают никаких колебаний или сомнений, и готовы поддержать своего капитана. И все-таки возможно стоит обратиться к ним.
— Парни! — сказал Хорнблауэр, возвысив голос.
— Бросьте это! — воскликнул Свит. Он выхватил из-за пояса пистолет и нацелил его в живот Хорнблауэру. — Еще одно слово в этом духе, и я начиню вас унцией свинца.
Хорнблауэр, не дрогнув, посмотрел на него и его оружие: удивительно, но он не чувствовал страха, у него было такое чувство, что он наблюдает за движением фигур в шахматной партии, забыв про то, что сам он является пешкой, чья судьба поставлена на кон.
— Убейте меня, — сказал он с хмурой улыбкой, — и Англия не оставит вас в покое до тех пор, пока вы не будете болтаться на виселице.
— Англия послала вас сюда для того, чтобы отправить меня на виселицу, — жестко отрезал Свит.
— Нет, — сказал Хорнблауэр, — я здесь для того, чтобы призвать вас к исполнению долга перед королем и страной.
— И все будет забыто?
— Вы предстанете перед справедливым судом, вы и ваши сообщники.
— Это означает виселицу, как я и говорил, — ответил Свит — Виселицу для меня, а со мной ее будут иметь счастье разделить кое-кто из прочих.
— Честный и справедливый суд, — продолжал Хорнблауэр, — который примет во внимание все смягчающие обстоятельства.
— Единственное, что я могу допустить, — сказал Свит, — это быть свидетелем на суде против Чедвика. Полное прощение для нас — и справедливый суд над Чедвиком. Вот наши условия, сэр.
— Вы сошли с ума, — заявил Хорнблауэр, — вы лишает себя последнего шанса. Сдайтесь сейчас, освободив мистера Чедвика и сохранив корабль в должном порядке — и эти обстоятельства послужат весомым свидетельством в вашу пользу во время трибунала. Отказываясь, что вы получаете взамен? Смерть. И ничего более. Что может спасти от мести нашего государства? Ничто.
— Прошу прощения, капитан, но Бони может, — прервал его Свит.
  
— Вы доверяете слову Бонапарта? — произнес Хорнблауэр, лихорадочно пытаясь отразить неожиданный контрудар. — Ему нужен этот корабль, без сомнения. Но вы и ваша шайка? Бонапарт не станет поощрять мятеж — его власть слишком сильно зависит от его собственной армии. Он выдаст вас нам, чтобы показать пример.
Это был выстрел вслепую с неизвестного расстояния. И в «яблочко» он не попал. Свит засунул пистолет обратно за пояс, извлек из кармана три письма и с издевкой помахал ими перед Хорнблауэром.
— Вот письмо от военного коменданта Харбор-Грейс, — сказал он. — Здесь нам всего лишь обещают гостеприимство. А это письмо от префекта департамента Внутренней Сены. Он обещает нам снабжение водой и провизией по мере необходимости. А вот это — письмо из Парижа, пересланное нам по почте. Здесь нам гарантируется неприкосновенность, право французского гражданства, и пенсия для каждого по достижении шестидесяти лет. Оно подписано: «Мария-Луиза, императрица, королева и регентша». Бони не возьмет назад слово, данное его женой.
— Вы сообщались с берегом? — выдохнул Хорнблауэр. Он не пытался сохранить даже видимость самообладания.
— Да, сообщались, — заявил Свит. — И если бы перед вами, капитан, маячила перспектива прогона через строй флота, вы сделали бы тоже самое.
Продолжать дискуссию было бессмысленно. Мятежники были неуязвимы, по крайней мере, в данный момент. Единственные условия, к которым они готовы прислушиваться — это их собственные. На борту не было заметно никаких признаков колебаний или разобщенности. Все же не исключено, что если у них будет больше времени, чтобы поразмыслить, если у них найдется несколько часов, чтобы осознать факт, что по их следу идет сам Хорнблауэр, семена сомнения могут дать ростки. Часть экипажа может прийти к решению спасти свои шеи, вернув корабль, они могут напиться (Хорнблауэра сбивал с толку факт, почему взбунтовавшиеся английские матросы не валяются в стельку пьяные) — всякое может случиться. Однако сейчас ему предстояло совершить отход с боем, а не уползти через борт с поджатым хвостом.
— Так значит вы не только бунтовщики, но и предатели? — рявкнул он. — Я должен был этого ожидать. Мне стоило предположить, что может выкинуть такое отребье, как вы. Не хочу загрязнять свои легкие, дыша одним с вами воздухом.
Он отвернулся и окликнул шлюпку.
— Мы отребье, — сказал Свит, — которое позволяет вам уйти, в то время как могло бы отправить вас на нижнюю палубу, к Чедвику. Мы могли бы заставить вас отведать кошки-девятихвостки, коммодор сэр Горацио Хорнблауэр. Как вам это понравится, сэр? Вспомните завтра о том, что ваша шкура осталась целой только из-за того, что мы пощадили вас. Прощайте, капитан.
Яд и желчь содержались в этих последних словах — они пробудили в воображении Хорнблауэра картины, заставившие его задрожать. Пробираясь сквозь абордажную сеть, он и думать забыл о чувстве собственного достоинства.
Пока шлюпка плясала на волнах, совершая обратный путь, «Флейм» по-прежнему мирно покачивался. Хорнблауэр перевел взгляд с «Флейма» на «Порта Коэльи»: два однотипных корабля, выглядящих совершенно одинаково за исключением нашивки в виде белого креста на фор-марселе «Флейма». Какая-то ирония была в том, что даже тренированный глаз не смог бы обнаружить разницы между двумя кораблями, один из которых сохранял верность королю, а другой поднял против него открытый бунт. Размышления усиливали его горькие чувства: в своей первой попытке взять верх над мятежниками он потерпел полное и безоговорочное поражение. Он даже не принимал в расчет возможность добиться от них смягчения требований — ему приходилось выбирать между полным прощением для бунтовщиков или их переходом на сторону Бонапарта. В любом случае, это означало провал миссии — даже самый неопытный мичман на флоте мог бы сделать то же, что и он.
В запасе оставалось еще немного времени: шансов, что слухи о мятеже все-таки просочатся, было немного, но если среди смутьянов не произойдет раскол — а вероятность этого, как он видел, была чрезвычайно мала, время это будет потрачено впустую.