Берта Исла

Стоит ли говорить, что, когда была опубликована эта фотография (в 1988 году), я тотчас вспомнила и другую, о которой уже рассказывала и которую никогда больше не смогла отыскать, даже в интернете, в отличие от этой. Хотя, наверное, так оно и лучше, она была куда более страшной. Если кого-то убивает толпа или банда подонков, с жертвы всегда сначала стягивают одежду – может, чтобы унизить, не знаю, может, просто от бешенства, или чтобы человек почувствовал себя еще более беззащитным, или чтобы понял, что его ждет, или чтобы довести его до животного состояния. После того как я увидела расправу над двумя капралами, меня опять стали преследовать дурные предчувствия, если дозволено назвать предчувствиями то, что могло касаться уже случившегося, то есть наверняка принадлежало прошлому – и, пожалуй, далекому прошлому. Увидев коллективную ярость, которая порой охватывает толпу в Северной Ирландии, я не сомневалась, что если Томас очутился там и какое-то время выдавал себя за ирландца и даже за члена ИРА, если он заманил их в ловушку и сдал, а потом был разоблачен, то ему досталось не меньше, чем тем капралам (наверняка больше), или другим британским солдатам, или любому другому внедренному агенту. Только вот его растерзанное голое тело не было выставлено напоказ в назидание прочим – как предупреждение и демонстрация силы; и никто, разумеется, не позволил священнику помочь несчастному совершить переход в мир иной. Его, наверное, похоронили тайком безлунной ночью в лесу, или бросили в море, или в Лох-Ней, заковав в тяжелые цепи, чтобы никогда не всплыл; а возможно, тело скормили собакам или свиньям, расчленили или сожгли, превратив в пепел, и пепел кружил в воздухе, пока не осел на рукаве старика, откуда тот его просто сдул. Надо полагать, они постарались, чтобы он исчез без следа, ловко спрятали и от его шефов, и от родственников, чтобы наказание было страшнее, то есть спрятали от меня, незнакомой им далекой жены, от Берты Ислы. Ни о каком милосердии там не могло быть и речи – только гнев и ярость. Томаса исторгли из вселенной – без следа, словно он никогда не ходил по этой земле и не кочевал по миру. Точно так же на протяжении веков разрушали города и поселки, целиком уничтожая жителей, чтобы у них не осталось потомков, а раз нельзя было убить их дважды и трижды, как жаждали палачи, то несчастных наказывали, стирая любые их следы и память о них. Существует ненависть к месту, пространственная ненависть, заставляющая разрушать до основания и сметать с лица земли города (явление патологическое), но есть также и ненависть к человеку, к конкретному лицу. И тогда человека не просто убивают, но уничтожают любое свидетельство о его злосчастном существовании, уничтожают саму память о нем, словно он никогда не родился, не рос, не жил и не умер, словно у него не было никакой судьбы, словно он не сделал ничего – ни хорошего, ни плохого, а был всего лишь чистым листом или стершейся надписью на камне, иными словами, был никем. Такой могла быть судьба Томаса: утонуть в тумане бывшего и небывшего, раствориться за черной завесой времени, сгинуть в пасти моря. И был он не более чем травинкой, пылинкой, быстрым порывом ветра, ящеркой, бегущей вверх по солнечной стене, облачком дыма над наконец-то погасшим костром или снегом, который падает и сразу же тает.
Я не могла поговорить с Джеком Невинсоном ни о своих страхах 1988 года, ни о более ранних, ни о Кинделанах, ни о Северной Ирландии. Возможно, это заронило бы в его душу сомнения, лишило бы уверенности… Но какой был бы в этом смысл? Старому одинокому человеку надо за что-то цепляться, когда он стар и одинок, – хотя бы за самое мелкое событие минувшего дня, а еще лучше – за свои фантазии. После его смерти я только порадовалась, что ничего ему не сказала. И, падая с кровати, он мог по-прежнему считать своего таинственного сына живым и верить, что тот вернется, хотя сам он его уже не увидит. А когда после смерти Джека я осталась еще чуть более одинокой (правда, со мной всегда, все эти годы, были мои дети, да и какой-нибудь мужчина не раз, хоть и ненадолго, появлялся рядом), порой я чувствовала на себе влияние его ни на чем не основанной уверенности.
 
Растаял 1988 год, а с ним ушло в прошлое и то, что случилось в Белфасте с капралами Вудом и Хоузом, до полусмерти избитыми толпой и потом приконченными теми, кто в своей неуемной злобе хотели бы убить их еще десять раз. Да, мои страшные фантазии постепенно отступали, а вот то, что сказал мой свекор, наоборот, осталось со мной. Поэтому не без влияния неких предрассудков, которые часто укореняются в нас очень глубоко и заставляют совершать бессознательные действия (скажем, постучать по дереву или, как в былые времена, перекреститься), я иногда по-прежнему выходила на один или другой балкон, особенно в сумерки, или в полной темноте, или на рассвете, когда сна не было ни в одном глазу, и смотрела на площадь Ориенте (через бинокль, а то и просто так), где Веласкес писал “Менины”, на улицу Сан-Кинтин, на улицу Лепанто, где когда-то стоял Дом математики [50], на площадь Энкарнасьон и эспланаду Королевского дворца. Я надеялась увидеть где-нибудь там знакомую фигуру, изменившуюся под влиянием времени и пережитых испытаний. А может, после жизни, которая оказалась лучше, чем та, которая у него получилась со мной, – жизни с другой женщиной и другими детьми. Томас и на самом деле оказался человеком-загадкой, а в царстве химер возможно все.
  
VIII
 
– Вы даже представить себе не можете, мистер Саутворт, сколько раз за все это время я успел подумать о том же, о чем думал в тот момент, когда решал, что мне делать, а случилось это двадцать лет назад.
Том Невинсон был ненамного моложе своего бывшего тьютора, но обращался к нему с прежней почтительностью. Есть случаи, которые, по сути, не допускают перемен, например, когда имеешь дело с преподавателями, особенно если преподаватель и ученик долго не виделись, то есть непрерывного общения между ними не было.
– Ну и о чем ты думал? – спросил мистер Саутворт – скорее из вежливости, чем испытывая искреннее любопытство.
Он еще не пришел в себя от неожиданного визита Томаса – тот не позвонил заранее и не предупредил, что намерен зайти, – от неурочного вторжения этого мужчины средних лет, который назвался Томасом Невинсоном, но был совершенно не похож на того Томаса, каким запомнил его мистер Саутворт. Да и сам он теперь почти полностью поседел, слишком рано поседел, хотя в остальном переменился мало. Он по-прежнему жил в той же квартире в колледже Святого Петра, по-прежнему ловко управлялся со складками своей черной мантии, которые ровно падали вниз, закрывая ему ноги (в этих складках он никогда не путался), – а мантию непременно надевал для бесед с подопечными студентами и на занятия, хотя в девяностые годы, предвещавшие наступление нового злобного века, на это уже начали косо поглядывать, считая признаком авторитарности и элитарности.
Правда, косо тогда начинали поглядывать на многое, и любые проявления вежливости, воспитанности и образованности могли восприниматься как оскорбление. Но мистер Саутворт был по натуре вежлив, благороден и мудр, как и профессор Уилер, если не больше (последнего чуть позднее станут называть сэром Питером Уилером), и не собирался идти против своей натуры в угоду большинству, которым ловко манипулировали, приучая людей чувствовать себя марионетками судьбы и внушая им комплекс неполноценности, призванный служить охранной грамотой, оправданием всему и жизненным двигателем.
– Вы можете счесть это преувеличением или желанием похвастать своей прозорливостью, – ответил Том Невинсон, – но я был совершенно уверен, что решение, которое мне приходилось тогда принимать, повлияет на всю мою дальнейшую жизнь. Так оно и случилось. Не на дни, не на месяцы и даже не на годы, а на всю жизнь буквально с того самого мига, а ведь я только начинал свой жизненный путь, когда мы с вами познакомились, и вы, возможно, хотя бы немного помните, каким я был. Но вы представить себе не можете, каким я стал теперь. А думал я тогда вот о чем: “То, что случится сейчас, это навсегда. Я стану не тем, кто я есть, то есть стану ненастоящим, стану призраком, который уезжает и приезжает, исчезает и возвращается. Вот что со мной произойдет: я стану морем, и снегом, и ветром”. И я повторял себе это, чтобы покрепче усвоить. – Том помолчал, обводя рассеянным и одновременно пристальным взглядом уютную комнату, полную книг, где и сам он столько учебных часов проводил вечность назад – или две вечности назад, – и сейчас не мог поверить, что все тут осталось неизменным за годы его скитаний, а еще он вдруг понял, что сказанное им сейчас лишено малейшего смысла для мистера Саутворта, который не знал всей истории целиком. Том ведь не рассказал ему о своем последнем разговоре с Уилером, а если что-то и сообщил, то не вдаваясь в подробности. Как и о встрече с вербовщиками Тупрой и Блейкстоном. Как и об условиях, ими поставленных. Первым условием было требование без промедления включиться в работу их ведомства, вторым – никому ничего не рассказывать. Если он станет работать на секретные службы и пройдет там специальную подготовку, то уже сейчас секретным становится все. Несколько дней спустя Невинсон подошел к мистеру Саутворту, чтобы попрощаться, а про свои неприятности, о которых тот знал с самого начала, только и сказал: “Вы были правы, мистер Саутворт, большое спасибо. Профессор Уилер сумел помочь мне. Он дал мне хороший совет, и теперь проблема решена. Полиция не станет больше меня беспокоить, там убедились, что я не имею никакого отношения к смерти бедной девушки”. – “А этот инспектор Морс? – спросил Саутворт. – Он показался мне опытным и дотошным”. – “Не беспокойтесь, с ним тоже все улажено. Меня проконсультировал адвокат, а профессор Уилер умеет убедить кого угодно”. – “Они нашли того мужчину?” – “Насколько мне известно, нет. Но, думаю, найдут”. Мистер Саутворт вел себя деликатно и не стал вытягивать из Тома подробности. В крайнем случае наведет справки у Питера, с которым поддерживал близкие отношения и который поэтому был для него просто Питером. Так Саутворт и поступил неделю спустя, когда они оказались наедине в профессорской Института Тейлора, но Уилер не захотел вдаваться в детали, словно речь шла о деле банальном, скучном, к тому же раз и навсегда решенном. “А, ты про молодого Невинсона? – сказал он. – Ерунда. Ошибка, недоразумение, он отделался легким испугом. Видать, уже вернулся в Мадрид, под крыло к Старки. Или вот-вот туда отправится”.