Берта Исла

После двух недель мертвого молчания с его стороны я отважилась снова позвонить Теду Рересби, якобы работавшему в Форин-офисе. Теперь я попросила соединить меня именно с ним, а не с Томасом. Он не взял трубку, его не было на месте, однако перезвонил мне примерно через полчаса, как и в прошлый раз. Этот голос стал для меня теперь единственной формой связи с моим мужем.
– Мистер Рересби, – сказала я, – после нашего с вами разговора я не имела никаких вестей от Тома. Вы не знаете, он все еще в отъезде, все еще в Германии? Вам не удалось каким-нибудь образом сообщить ему о моем звонке? Он знает, что мне нужно поговорить с ним, или понятия не имеет, что вот уже две недели я разыскиваю его в надежде хоть что-нибудь о нем услышать? – Потом добавила, и, возможно, напрасно: – Да, и еще одной вещи я так и не поняла. Он находится в Западной Германии или Восточной? Если, конечно, можно об этом говорить.
Мистер Рересби на сей раз держался менее любезно, словно мои вопросы вызвали у него досаду и он воспринял мой второй звонок как совершенно неуместный. Мне даже показалось, что он потерял ко мне уважение. Или потерял его к Томасу, который не смог научить жену терпеливо ждать и помалкивать. А может, Томас провалил какое-то дело и уже был ему не очень нужен. Во всяком случае, в тоне Рересби прозвучало что-то вроде разочарования.
– Миссис Невинсон, – сказал он, не ответив ни на один из моих вопросов, – вы проявляете излишнее нетерпение, что не идет на пользу вашему супругу. Как я вам говорил, это дело может продлиться дольше, чем предполагалось. Если Том не связался с вами, значит, у него не было такой возможности, разве не понятно? Почему вы проявляете такую настойчивость? Дайте ему время покончить с делами. Только после этого он сможет вернуться.
На сей раз я решилась кое-что ему рассказать, чтобы он оценил серьезность случившегося и обеспокоился, или мне хотелось хотя бы пробудить его любопытство:
– Мистер Рересби, наш ребенок мог погибнуть. Как вы понимаете, это отнюдь не мелочь. Поймите, я должна срочно поговорить с Томом. Он должен принять меры, должен что-то сделать, чтобы такое больше не повторилось. Я не знаю, что происходит и где на самом деле работает Том. Но точно знаю, что из-за его работы наш мальчик мог заживо сгореть. Мне сказали, что Том служит в МИ-6. И вы должны быть в курсе. Это правда?
Но Рересби был не из тех, кого можно заболтать или тронуть всплеском эмоций, тем более что он, очевидно, угадал, что моя горячность была рассчитанной и не совсем искренней, поскольку естественнее было бы дать ей волю во время нашего первого разговора, когда память об “эпизоде” была еще совсем свежей, а не две недели спустя. Он был не из тех, кто клюет на приманку, а потом позволяет что-то у него выведать, не из тех, кто станет отвечать, если отвечать не желает. Он не спросил, что все-таки случилось и кто угрожал нашему сыну, почему тот мог заживо сгореть и от кого я услышала про МИ-6. Мои слова его вроде бы никак не всполошили.
– Все это очень печально, миссис Невинсон. Но Тому, пожалуй, не стоило заводить ребенка на таком этапе своей жизни, когда происходит еще только наладка. Ничего больше я вам сказать не могу. Насколько мне известно, Томас одновременно служит и в Форин-офисе, и в нашем посольстве в Мадриде – работает там и там очень эффективно, его ждет большое будущее, поверьте мне. А если бы его завербовали также и секретные службы, я бы об этом ничего не знал. Как правило, никому не известно, кто там служит, и, думаю, вы понимаете, что так и должно быть. Иначе почему бы им называться “секретными”? Когда он вернется, поговорите с ним, задайте ему те же вопросы, что и мне. А я не могу ответить на них, поскольку ответов не знаю.
“Как удобно убедить себя, будто ты что-то знаешь, даже если ничего, по сути, не знаешь, – подумала я. – Как удобно двигаться вслепую во мраке. Или это наше естественное состояние? Во мраке наверняка двигается и Томас тоже, а не одна я, не одна я. И он тоже – в том своем мире, оказавшемся таким штормовым и мутным, особенно для меня”.
 
Томас появился только через четыре недели после “эпизода”, от которого я до сих пор до конца не пришла в себя, мне и сейчас иногда снится та сцена, и я просыпаюсь в холодном поту, задыхаясь, словно с того дня не прошли годы. Он позвонил накануне приезда, но разговор отложил до нашей встречи:
– Нет никакого смысла рассказывать мне о случившемся в спешке. Давай не будем обсуждать это прямо сейчас. И с упреками тоже подожди. Завтра вечером я буду дома, за ужином и поговорим.
– Но я не могу больше ждать. Случилась очень страшная вещь, ты даже представить себе ничего подобного не можешь. Я не знаю, чем ты занимаешься, но так продолжаться не может. Почему ты не был со мной откровенен? Почему скрыл правду? В какие игры ты играешь, Томас? Из-за тебя чуть не погиб наш мальчик, понимаешь ты это? Ему угрожали.
– Мне кое-что уже рассказали здесь, в Лондоне, когда я вернулся. Я только вчера приехал, дай мне передохнуть хотя бы немного, хотя бы сегодня.
– Как ты мог столько времени держать меня в неведении? Откуда ты приехал? Откуда?
– Оттуда, – ответил он, как мальчишки обычно отвечают родителям на вопрос, откуда они явились так поздно.
Из чего я вывела, что он не слишком расположен выслушивать обвинения или восклицать теа culpa [21]. И все-таки он добавил, но не ради оправдания, а чтобы внести в дело ясность:
– Возникло одно очень спешное и непредвиденное дело. Такая у меня работа. И я просто не мог предупредить тебя.
– Откуда ты приехал? – настаивала я. – Из Германии, как сказал мне твой друг Рересби, или из Белфаста? – Последнее слово я произнесла так, как произносил его Мигель, когда я еще считала его Мигелем.
– Я тебе сказал: оттуда, – повторил Томас, и на сей раз так, будто бросил мне: “Это тебя не касается, Берта, и как бы ты ни старалась, тебе ничего не удастся из меня вытянуть”. – Завтра мы поговорим, завтра я объясню тебе все, что смогу объяснить. Я и сам пока не знаю, в какой мере. Сегодня мы этот вопрос обсуждали, и они примут то или иное решение, сегодня же я получу ответ. И ты, разумеется, должна подождать. Подождать еще один день. Но в любом случае не волнуйся: что бы тогда ни случилось, ничего подобного больше не повторится, твердо тебе обещаю, поверь.
Люди вечно обещают вещи, которые обещать не вправе. К счастью для меня, за все время моего бесконечного ожидания Кинделаны больше не появлялись. Прошло немало дней после “эпизода”, прежде чем я снова решилась выйти с Гильермо из дому и рискнула прогуляться, как и раньше, в Садах Сабатини. Правда, очень внимательно смотрела по сторонам и пугалась, едва завидев человеческую фигуру, даже статуи королей заставляли меня вздрагивать, как это ни смешно. Но Кинделаны там не появились, с тех пор я не видела их ни в парке, ни поблизости от моего дома, но старалась избегать бульвара Художника Росалеса, где они якобы жили, хотя они нагородили много вранья за тот месяц с лишним, что мы поддерживали знакомство. Нет, к большому своему облегчению, я их больше ни разу не видела, но как-то днем, незадолго до долгожданного звонка Томаса, мне позвонила Мэри Кейт. И я, едва услышав знакомый голос, живо вообразила себе ее голубые косящие глаза. А еще накрашенные губы, похожие на кровавое пятно.
– Берта, дорогая, только не вешай трубку, – просящим тоном заговорила она, хотя в ее голосе проскальзывали и весьма властные нотки. – Я звоню тебе из Рима, где мы уже более или менее устроились. В той мере, конечно, в какой это возможно в Италии, ты даже вообразить не можешь, как трудно здесь решить любой бытовой вопрос. А нас в конце концов послали именно сюда, слава богу, что сюда.
Как ни удивительно, но мне все еще пыталась рассказывать сказки женщина, к которой я уж никак не могла относиться по-дружески и которая никогда не работала ни в одном посольстве. Видно, их отправили поближе к папе римскому и к папской курии те, кто прежде подослал их ко мне, чтобы запугать. Очень хотелось верить, что звонок был действительно международный, что они действительно находятся далеко и я им недоступна.