Дерево Джошуа. Группа ликвидации

— Проклятая молния заела, — пожаловалась она. — Ну почему это происходит всякий раз, когда я тороплюсь?
Она положила свои вещи на стул и повернулась ко мне спиной. На ней было все то же черное облегающее шерстяное платье, которое она надевала, по особо торжественным случаям, но всякий раз, видя его на ней, я не мог сдержать улыбки, хотя на нем давно уже не было следов той милой возни, которую- мы учинили однажды рано утром. В молнию попал материал, и замок не двигался. Я быстро освободил замок. Как мужчину, имеющего пятнадцатилетний опят семейной жизни, меня всегда подвергают проверке на пригодность на молниях, автомобилях и реактивных самолетах.
Я застегнул молнию до самого верха и по-братски потрепал Лу по заду. Мы еще официально не простили друг друга, но два интеллигентных человека, обладающие чувством юмора, не могут проработать целую неделю без того, чтобы не прийти к какому-то взаимопониманию. Впрочем, можно было бы и не трепать. В наши дни хлопать по заду женщину, у которой под платьем надет эластичный пояс, — все равно что тем же манером ласкать Жанну д'Арк в полных боевых доспехах.
— Путь открыт, — сказал я. — Я попросил портье вызвать такси. Вероятно, машина уже ждет нас.
Она стояла не шелохнувшись. Ее взгляд был устремлен на комод, где аккуратным рядком, точно солдаты на параде, стояла внушительная шеренга кассет с пленками. Она вопросительно посмотрела на меня.
— Это весь наш улов, мэм, — сказал я. — Я выстроил их, чтобы полюбоваться. Утром я их упакую и отправлю бандеролью.
Она, похоже, была удивлена.
— А я-то считала, что ты заберешь их с собой в Стокгольм.
Я помотал головой:
— Я передумал. Зачем рисковать и отдавать цветные пленки здесь в проявку, когда я смогу это сделать в Нью-Йорке. Что же касается черно-белых, то я знаю одну студию, где это сделают лучше, чем я, запершись в гостиничной ванной. Конечно, придется на таможне выдержать небольшую битву, но, как мне сказали, шведские власти позволяют отправлять отснятую, но непроявленную пленку — надо только оформить завещание.
Наступило молчание. Она стояла ко мне спиной, но я мог видеть ее лицо в зеркале. Я подложил ей большую свинью: она-то полагала, что эти пленки постоят тут еще несколько дней. Лу быстро соображала. Она неестественно рассмеялась и взяла одну кассету.
— Господи, сколько же их!
То была типичная реакция дилетанта. Эти кассеты сходят с фабричного конвейера милями и милями, а дилетант считает, что каждый такой цилиндр бесценен и незаменим. Лу по-прежнему относилась к фотографии как тот пенсионер, который вставил когда-то в свою «лейку» пленку и бережет ее, решаясь только на Рождество сделать пару-тройку кадров. Мне так и не удалось втолковать ей, что пленки, как и боеприпасы, — материал расходуемый.
— Ага, — отозвался я. — Ужасно много. Но тут нет ни одной стоящей, мэм!
Она бросила на меня удивленный взгляд через плечо.
— Чего ты хочешь сказать?
— Я в данном случае говорю, что с эстетической и редакторской точки зрения, — дразнил я ее, — а вовсе не с чисто технической. В техническом смысле мы отсняли массу чудесных негативов, но в смысле материала для журнальных иллюстраций все это полнейшая чепуха и скучнейшая чушь. Мне казалось, ты и сама это понимаешь.
Она развернулась ко мне.
— Если ты так считаешь, зачем же ты все это снимал? — злобно спросила она. — Почему же ты мне не сказал…
— Лу, не надо разыгрывать из себя наивную дурочку — теперь, когда мы уже сделали большую часть работы. Ты заставила меня прошагать сотни миль и отщелкать сотни ярдов пленки, таская меня по самым неинтересным и мрачным местам, не имеющим никакого отношения к статье, для которой мы якобы собирали иллюстративный материал. Всякий раз, когда я намеревался снять что-то действительно стоящее, что-то интересное, представляющее хоть какую-то познавательную и эстетическую ценность, ты начинала в нетерпении бить копытом и поглядывать на часы. И нечего теперь взирать на меня широко раскрытыми глазами и задавать идиотские вопросы. Ты же прекрасно знаешь, почему я снимал все в точности так, как ты просила. Я ждал, когда на горизонте появится некий человек. Человек по имени Каселиус. Теперь я полагаю, что он может появиться в любую минуту, — в особенности если ты сообщишь ему, что все эти пленки завтра отправятся международной бандеролью через океан.
 
Она облизала губы.
— Почему ты думаешь, что я имею какое-то отношение к этому человеку? Как ты его назвал?
— Перестань, Лу!
— Каселиус? — переспросила она. — А почему ты думаешь, что этот Каселиус должен появиться?
— Ну, считай, что это просто мое наивное и глупое предположение, но у меня такое ощущение, что он страшно интересуется моими пленками, которые любой журнальный редактор выбросит в мусорную корзину.
— Что ты хочешь этим сказать, Мэтт?
— А то, милая, что я же не слепой, даже если иногда веду себя так, чтобы у тебя сложилось подобное впечатление. Используя твои многочисленные связи и мой приличный журналистский стаж, а также прикрывшись нашими американскими паспортами — не говоря уж про задание, полученное от уважаемого американского журнала, — мы одурачили добревших шведов, и те разрешили нам произвести подробную фотосъемку объектов железнодорожного сообщения, а также рельефа местности в этом важнейшем стратегическом районе. Двух туристов по имени Иван не подпустили бы к первому посту охраны на пушечный выстрел, так тебе не кажется?
— Мэтт, я…
— О только не надо извиняться! План был блестящий, и он блестяще осуществился. И тебе страшно повезло, что в качестве фоторепортера ты заполучила такого мужика, как я, у которого в этом деле есть свой интерес. Ведь настоящий фоторепортер из респектабельного журнала, обладающий вкусом и самоуважением, не позволил бы себе диктовать, как и что снимать. Во всяком случае, он начал бы задавать кучу неудобных вопросов.
Я ждал. Она молчала. Я продолжал:
— Я полагаю, у твоих друзей есть немало разведчиков с опытом работы в сверхсекретных районах, к которым мы не смогла подобраться. Но, насколько я могу судить, мы все же неплохо поработали. Мы отсняли целую батарею пленок, запечатлев массу интересных мест в этой стране. Да такие пленки любой шпион-профессионал мог бы с радостью отослать своему начальству. А теперь самое главное — передать все это в нужные руки. Я прав?
Помолчав, она сказала:
— Я вот что думаю… ты не глуп, и все же позволил себя использовать…
— Радость моя, я же не швед, Знаешь, с возрастом делаешь одно любопытное открытие, а именно: в какой-то конкретный момент у тебя может быть только одна женщина и одна родина. Когда бывает больше — жизнь сразу чрезвычайно усложняется. Мои старики родом отсюда — верно, но я-то родился в Америке. Я американский гражданин, и у меня есть работа. Для меня это слишком большая ответственность. Пускай шведы сами беспокоятся о своей политике и внутренней безопасности.
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что мне наплевать, кто и что фотографирует в этой стране и куда потом отправятся эти снимки. Я ясно выражаюсь? — Для вящей убедительности я взял ее за плечи и продолжал, глядя ей прямо в глаза: — Я хочу сказать, Лу, что вот твои пленки — прямо перед тобой. Скажи своим людям: пусть они приходят за ними. И только без шуток и без грубостей. Не стоит подсыпать мне яду в суп или слабительное в виски. Эти пленки меня совсем не интересуют. Можешь их забрать и убираться к черту. Но я хочу, чтобы и мне кое-что обломилось из сей этой затеи. Когда ты ведешь себя как паинька, все начинают изучать твои намерения под микроскопом. Когда же ты орудуешь как бессовестный гад, твое поведение обычно принимают за чистую монету.
Лу опять облизала губы.
— Ну и что ты хочешь за эти пленки, Мэтт? Деньги?
— За такие разговорчики, мэм, кое-кому можно и морду набить… Нет, не нужны мне деньги. Я только хочу взглянуть одним глазком на физиономию этого человека. Если это невозможно, я удовлетворюсь именем. Имя, под которым он известен в этой стране. Полагаю, я это заслужил честным трудом.