Дерево Джошуа. Группа ликвидации

— Ладно, — сказал я. — Я буду паинькой. А теперь расскажите, как это мы с вами оказались в родстве?
— Мы очень далекие родственники, — сказала она с улыбкой. — Это очень запутанная история, но, думаю, дело было так: еще в 1652 году два брата фон Хоффман приехали в Швецию из Германии. Один из них женился на девице Стьернхьелм, чей брат был вашим предком по прямой линии. Второй женился на другой шведской красавице и стал моим предком. По-моему, тут все ясно. Если не очень, то полковник Стьернхьелм с удовольствием объяснит вам все в подробностях, когда вы с ним увидитесь. У него в Торсетера масса всевозможных генеалогических таблиц.
— Тысяча шестьсот пятьдесят второй, говорите? — недоверчиво переспросил я.
— Да, — улыбнулась она. — Я же сказала вам, мы отнюдь не близкие родственники.
Потом она почему-то чуть зарделась. Я и не помню, когда в последний раз видел покрасневшую девушку.
  
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
 
Когда нам пришла пора отправляться восвояси, наш хозяин с ужасом узнал, что мы с Ау приехали на машине и теперь намереваемся возвращаться в отель тем же способом. Похоже, шведские законы, карающие за управление автомобилем в нетрезвом состоянии, столь суровы, что никто здесь не отправляется на званый ужин без приятеля с машиной, которому предстоит воздерживаться от участия в возлияниях. В противном случае вы не рискуете и просто берете такси. Мы были, конечно, вполне трезвы, и языки у нас не заплетались, с чем согласился хозяин, но и я, и Лу приняли достаточное количество алкоголя и нам не следовало подвергать себя риску. Такси доставит нас к отелю, а кто-нибудь подгонит нашу машину завтра утром.
Прибыв в отель, мы молча поднялись по лестнице и остановились у двери Лу.
— Не буду вас приглашать на рюмку, — сказала она. — Это было бы преступлением — заливать виски то чудесное вино и коньяк. К тому же, у меня уже глаза слипаются. Спокойной ночи, Мэтт.
— Спокойной ночи, — сказал я и отправился по коридору к своему номеру. Войдя, закрыл за собой дверь и расплылся в кривой ухмылке. Ясное дело, она решила попотчевать меня моим же собственным лекарством: у нее, как и у меня, отлично получилось это безразличие. Я зевнул, разделся и отправился в кровать.
Сон волной нахлынул на меня, и я уже потерял последний контакт с окружающей реальностью, как вдруг неясный звук заставил меня очнуться. Где-то‘вдали скрипнула половица. Я навострил уши и услышал стук каблучков в коридоре — Лу вышла из номера. Что ж, может быть, она отправилась в общественный сортир. В ее номере, как и в моем, был крошечный отсек за занавеской, где стоял маленький шкафчик с эмалированным белым сосудом под крышкой — для экстренных случаев.
Я стал ждать, но она не возвращалась. Я даже не помыслил о том, чтобы пойти за ней следом. Мы играли в слишком сложную игру, и, тем не менее, я полагал, что выиграть в ней сумеет игрок, способней на самые глупые ходы. Черт с ней и с ее полуночными путешествиями. Я знал кое-что, чего, по ее мнению, я знать не мог. И это знание равнялось одному очку в мою пользу. Ну, скажем, пусть будет пол-очка. Я повернулся на другой бок и закрыл глаза.
И ничего не случилось. Но вдруг меня охватило возбуждение, которое возникает после того, как примешь изрядную дозу алкоголя, частично нейтрализованного изрядной дозой кофе. Сон как рукой сняло. Я терпел сколько мог, потом поднялся, обошел кровать, приблизился к окну и выглянул на улицу. Окно в моем номере было створчатое, без жалюзи, как и принято в этой стране. Неприятно и даже страшновато было стоять у окна на втором этаже, на виду у чужих глаз. Ведь настолько привыкаешь смотреть на окружающий мир сквозь проволочную сетку, что как только эту сетку убирают, сразу начинаешь ощущать себя голым и беззащитным.
Хотя была уже полночь, небо казалось куда светлее, чем, скажем, в Санта-Фе, штат Нью-Мексико: дома у нас ночное небо черно как смоль, с ослепительными точками звезд. А тут любоваться было нечем. Мое окно выходило на озеро. Я забыл его название, но оно должно было оканчиваться на «-ерви», потому что «ерви» по-фински значит «озеро», а, как отметила Лу, финское влияние здесь, в сотне миль от границы, ощущалось довольно сильно. Стоя у окна, я прямо-таки кожей чувствовал, как география обволакивает меня — такого чувства никогда не испытываешь в родных краях. Но здесь я стоял на клинышке суши небольшой страны, Швеции, зажатой с обеих сторон двумя другими — Норвегией и Финляндией. А за Финляндией лежала Россия и ее северный порт Мурманск…
 
Мое внимание привлек шорох в кустах под окном: на освещенном пятачке невдалеке появилась Лу Тейлор. Она, надо думать, оставила пальто в номере. В своем черном платье — да еще с темными волосами — она была почти неразличима во тьме. Когда я заметил ее, прятаться мне было поздно. Она уже устремила взгляд на окно, в котором моя рожа сверкала, точно неоновая вывеска на фоне темной комнаты. Она обернулась, чтобы предупредить своего спутника, но он не ожидал ее сигнала. Он вышел из кустов и выпрямился — я тут же узнал в этом похожем на футболиста здоровяке человека, которого я встретил в ее гостиничном номере в Стокгольме: Джим Веллингтон…
Я стоял и смотрел на них. Осознав, что их заметили, они преспокойно продолжили разговор, вероятно начатый еще в кустах. Она о чем-то спрашивала. Он не ответил, развернулся и исчез в кустах. Она направилась по освещенному тротуару к отелю, как видно, не рискуя подвергать опасности свое дорогое платье, нейлоновые чулки и выходные туфельки в темных зарослях. Она зашла за угол, ни разу не взглянув на меня.
В комнате становилось прохладно. Постель привлекала меня не более чем раньше. Я нашел свой халат, надел его и включил свет. Мой взгляд упал на кассеты с отснятой сегодня днем пленкой, которые я выставил на комод: пять цветных и три черно-белых. Это вовсе не означает, что я нашел больше интересной натуры для цветного «кодак-хрома» — напротив, меньше, но цветная пленка не так надежна, как черно-белая, и поэтому я по старой привычке страхуюсь, когда снимаю в цвете, делая два дубля — один с короткой выдержкой, другой с чуть более длинной. Так выходит дешевле: в случае чего не приходится возвращаться и переснимать..
Улов за день работы был скудным, а это означало, что я не вложил в работу душу. Если съемки действительно захватывают меня, я могу нащелкать втрое — впятеро больше кассет за день и не чувствовать усталости. Но сейчас мне приходилось снимать по указке, так что у меня не было никакого интереса подойти к делу творчески.
Стук в дверь не заставил меня подпрыгнуть от неожиданности. Я слышал ее шаги в коридоре. Я пошел в прихожую и впустил ее. Закрыв за ней дверь и обернувшись, я увидел, что она осматривает на свету свои чулки — не поехали ли — и платье — не запачкалось ли. Она была в том же плотно облегающем джерсовом платье, которое надела к ужину в Стокгольме — с большим атласным узлом на бедре.
— Я думала, вы спите, — вяло сказала она.
— Я как раз собирался заснуть, но ваши шаги меня разбудили. Интересно, что это Веллингтон поделывает в Кируне?
Она испытала секундное замешательство.
— Так вы его узнали?
— Мужчину таких габаритов трудно не заметить.
Мне вдруг пришло в голову, что из всех мужчин, виденных мною в Швеции до сего момента, Джим Веллингтон был единственным здоровяком, который мог приклеить себе накладную бороду и издавать рокочущий хохот: он вполне соответствовал данному Хэлом Тейлором описанию Каселиуса.
Лу Тейлор отвернулась. Она подошла к комоду и стала рассеянно переставлять кассеты с пленкой. Наступило молчание,
— А если я скажу, что это не ваше собачье дело — то, что он делает здесь? — произнесла она наконец.
— Я бы мог не согласиться с вами, — сказал я. — Но все равно я ничего тут не могу поделать, правда?
Она взглянула на меня через плечо и неуверенно взяла одну кассету.
— Это все вы сняли сегодня? Я и не думала, что так много получалось.