Мэйв Флай (ЛП)

С барабанщиком - скотч на рот (найденный в автобусном аварийном наборе инструментов) и палочки в уши. Я напеваю вместе с песней, пока кровь брызжет из лопнувших барабанных перепонок, а его приглушенные крики усиливаются. Я засовываю их дальше и кручу. В песне звучит шутка про обрезание, и это наталкивает на, возможно, усталую, но все же достойную идею. Думаю, это будет очень весело.
Я оставляю барабанные палочки на месте, решаю засунуть их еще чуть дальше и толкаю его назад, чтобы расстегнуть молнию на его слишком тесных брюках. Оказывается, он уже обрезан. Я щелкаю языком. Что я могу сказать, наверное, я немного разочарована. Но он у меня здесь, и я решаю снять еще немного. Только кончик. Просто чтобы посмотреть, каково это.
Наверное, можно ожидать, что отрезание пениса будет похоже на отрезание хот-дога, и так оно и есть. Это гораздо интереснее, чем я предполагалa, поэтому я отрезаю еще немного. Режу-режу-режу. Он плачет навзрыд. Из ушей течет кровь. Он воет сквозь пленку.
Когда его промежность становится похожей на фарш, я наношу ему сильный удар по горлу, чтобы больше не слышать его, хотя он, скорее всего, все равно потеряет сознание через минуту. Люди так легко теряют сознание, что это действительно разочаровывает. По моему опыту, женщины, похоже, дольше сохраняют сознание при сильной боли. Но, возможно, моя выборка данных недостаточно велика, чтобы сделать точное заявление. Возможно, мне нужно собрать больше.
Басиста я приберегла напоследок. Басисты, по моему опыту, обычно тихие, и они всегда самые умные в группе, или, по крайней мере, не очень. Этот кажется мне умным, не знаю почему, но я просто чувствую это. Он все еще в отключке, я рассматриваю его и решаю заняться руками. Сломаем кому-нибудь пальцы, и он обязательно очнется. Pаботаем со всеми десятью, и к третьему он уже приходит в себя. Я заклеилa ему рот, и он достаточно связан, так что делать ему особо нечего. Я отрезаю ему пальцы и разбрасываю их по автобусу, а несколько кусочков кладу в забавные тайники, чтобы кто-нибудь потом нашел. Как в охоте на мусор. Пальчиковое конфетти для всех! Я отрываю скотч, целую его и втягиваю его язык в рот. Я кусаю его, сильно. Это занимает несколько попыток, но, наконец, я откусываю его. Я открываю рот и выпускаю его язык, который падает с легким шлепком ему на колени. Его глаза безумствуют от ужаса, пока не закатываются обратно. Он снова падает вперед.
Я делаю паузу и потягиваюсь. Выплевываю на него остатки крови. Мои руки напряжены и устали от всех этих недельных забот, и мне действительно нужно сосредоточиться на музыке, чтобы закончить свою работу. Глупое хождение взад-вперед, игривое подшучивание между актерами и нелепость предпосылки.
Бар-мицва[24] оборотня, жутко страшная!
Качающая мелодия. Бэк-вокал, который появляется ближе к концу. Это просто волшебство.
Я сдираю еще много кожи и засовываю множество частей тела во множество отверстий, и, наконец, отступаю назад и делаю глубокий вдох. Я вытираю лоб тыльной стороной ладони, и с моего мизинца свисает кусок кожи, связки или что-то еще, каплевидное и сухожильное. Я рассматриваю его с минуту, затем открываю рот и кладу его на язык. Я задумчиво жую.
Гастрольный автобус весь в крови и расколотых костях, и я конфисковываю пакет "Зиплок" для заморозки, в котором находится изрядное количество кокаина, и добавляю туда кусочки мозга каждого из членов группы. Достаточно, чтобы стать достойным сувениром. Древнеегипетское искусство экзекуции занимает очень мало времени, если только правильно использовать имеющиеся инструменты и знать, что делаешь. У них было достаточно инструментов, чтобы у меня все получилось. Я достаю из заднего кармана свои новые плоскогубцы и захватываю несколько зубов, для банки в "Тэйта Тайки Лаунчe". Для "Пинья Kолады". Для бармена. Я беру с собой один из телефонов, так как мой теперь разбит на кусочки в погребе моей бабушки.
Я возвращаюсь в бар и бросаю еще несколько кусочков мозга в невостребованные напитки по всему залу, чтобы придать им дополнительный хэллоуинский колорит. В этом городе больше каннибализма, чем многие думают. Возможно, я только добавляю в коктейли, которые и так уже полны мозгов. Возможно, я только сейчас присоединяюсь к вечеринке.
  
За барной стойкой знакомое лицо общается с клиентами, наливает порции. Татуированная кожа и полностью черная одежда, демонстрирующая декольте, достаточное для того, чтобы заработать на аренду сегодня. Она хорошо выглядит. Я представляю ее голой там, на посту, представляю ее с Гидеоном, вставляющим и вынимающим из нее дилдо. Чувства, при напоминании о Гидеоне. Чувства, которые я не могу и не хочу идентифицировать. Я напряженно моргаю. Я цепляюсь за ярость. Я питаю ее.
Я пробираюсь сквозь толпу, не сводя глаз с Клэр. Я останавливаюсь возле барной стойки. Когда она поднимает глаза и видит меня, я слегка машу ей рукой и улыбаюсь.
Она отпрыгивает назад. В ее глазах - чистый дистиллированный страх. Травма, - понимаю я. Вот что я сделала с этой женщиной. Я подумываю остаться, попросить выпить, устроить ей долгую ночь, но у меня есть идея получше. Она настороженно наблюдает за мной, этот ужас непоколебим, пока я провожаю ее взглядом и иду вдоль барной стойки. Оказавшись по другую сторону, я посылаю ей долгий, неторопливый воздушный поцелуй и отворачиваюсь.
У стойки вышибалы, перед тем как уйти, я спрашиваю, можно ли мне взять перманентный маркер. Я пишу имя Клэр на пакете с кокаином и мозгами и спрашиваю вышибалу, не откажется ли он отдать его ей. Я говорю ему, что она будет знать, от кого это. В благодарность я слегка сжимаю его член.
Потому что я могу.
 40 
Я не возвращаюсь в дом. Я подключена к сети, жива и украшена кровью мужчин, о которых я ничего не знаю и которые уже совсем не мужчины. Я заглядываю во все бары на Стрипе - мой собственный маленький паб, - и получаю множество комплиментов по поводу моего кровавого хэллоуинского образа, на одну ночь раньше срока. В итоге я оказываюсь в баре притона, потому что только он открыт всю ночь напролет. Женский туалет, в общем-то, один из самых дерьмовых (без каламбура) в городе, полностью занят щебечущими женщинами, поправляющими макияж, декольте и волосы, поэтому я заглядываю в мужской.
Я замираю, когда дверь захлопывается за мной. Я поражена. В туалете стоит диван и телевизор. Телевизор настроен на местные новости и встроен в зеркало над раковиной. В женском туалете мягкое освещение, широкие зеркала, пахнет духами и "Febreze", а в мужском - кушетка с мерцающей боковой лампой и телевизор. Это отвратительно, а диван представляет собой некую франкенштейновскую мерзость, состоящую, возможно, из трех диванов, сшитых или сдвинутых вместе в один, темно-коричневого и зеленого цветов, хотя при слабом освещении это трудно определить. Помещение не маленькое. Сюда можно прийти и почитать. Можно делать все, что угодно. Волосы с лица или лобка марают раковину. На диване темное пятно, похожее на кровь. Диван пахнет сигаретным дымом и плохими поступками. Все помещение воняет, правда. Но оно такое большое, такое... просторное.
Заходит парень, и я поворачиваюсь к нему.
- Ты это видел? - говорю я, указывая на диван, телевизор и всю комнату в целом.
- А... что ты здесь делаешь? - спрашивает он.
- Ты не думаешь, что это безумие? Это помещение, этот диван, все это пространство. Я имею в виду, какого хрена? Это... великолепно.
- Хм, - говорит он, - это - мужской туалет.
Я отвожу взгляд от красоты дивана и смотрю на него. На нем дизайнерская футболка с V-образным вырезом и только что отполированный бриллиантовый жетон на цепочке, брови тщательно ухожены, а его одеколон "Tom Ford" конкурирует с запахом дерьма и спермы, витающим в этом помещении. Он недоверчиво смотрит на меня, его нелепые племенные татуировки ведут к ухоженным рукам, унизанным коллекцией колец.