Мэйв Флай (ЛП)
- А как у тебя дела?
И вот тут-то я расплакалась. Я даже не могла сформулировать предложение. Я плакала над людьми внизу, визжащими и кричащими в брызгах. Не было слов, только эти жалкие глупые слезы, которые я не могла остановить. Кейт схватила меня и обняла. Я напряглась, но она не отпустила меня. Она не отпускала меня, пока я плакала, плакала и плакала.
Я пыталась сказать ей, чтобы она уходила, но в тот день она пропустила свое прослушивание, чтобы побыть со мной, когда я наконец-то смогла вымолвить слова о состоянии моей бабушки. Я почти не была человеком. Я ничем не отличалась от женщины, потерявшей ребенка и рыдающей на глазах у двух молодых незнакомых людей в костюмах. По правде говоря, я не знаю, как бы я пережила тот вечер и ночь без Кейт.
Роль и фильм оказались более значительными, чем кто-либо мог предположить. Кейт участвовала в финальных пробах. И она пропустила их из-за меня. Она никогда не говорила, что сожалеет об этом, вообще никогда не поднимала эту тему. Но когда мы проезжаем мимо рекламных щитов с главной актрисой, получившей роль, когда в разговоре упоминается фильм, Кейт всегда молчит. И я ее не виню.
Я отталкиваюсь от перил смотровой площадки и еще некоторое время брожу, любуясь посетителями парка, солнцем Анахайма, легким ветерком. Та девушка на мосту год назад даже не подозревала, что ее бабушка не выйдет из комы, что в конце концов врачи просто скажут ей, что поддерживать ее жизнь и комфорт - это все, что они могут сделать, что она больше никогда не очнется. Она никогда больше не заговорит. Я даже не могу вспомнить, каким был наш последний разговор, только первый. Я перебираю в памяти все, что у меня есть, но ничего не приходит.
Ничего.
Вернувшись в искусственный Голливуд, я наблюдаю, как маленькая девочка в платье моей принцессы идет позади своей семьи, глядя на все вокруг. Конфеты, одежда, детские истерики, усталость родителей. Я наблюдаю за ней некоторое время. Ее родители заняты младшим ребенком, и девочка отстает. Когда мать замечает это, она оборачивается и сердится на дочь за то, что та не успевает за ней. Девочка не плачет и не кричит, она только смотрит.
Парк - это половина того, что я люблю. Вторая половина - это сама моя героиня.
Конечно, мы знаем и понимаем роли, которые в западных народных сказках и мультфильмах отводятся девочкам и женщинам: главная принцесса, матрона-помощница, юная конкурентка-антагонист (в случае сводных сестер), злодейка. У нас, в общем, не укладывается в голове мысль о том, что юное прекрасное создание может быть только хорошим. Мы не вполне верим, что она на это способна. Если ты обладаешь и молодостью, и красотой, то в этом мире тебе многое может сойти с рук. Вам может сойти с рук все, что угодно. Все мы знаем таких типов.
Но с ледяной королевой произошло нечто иное. Две сестры в скандинавском королевстве, и так получилось, что старшая из них обладает разрушительной силой. По своей сути она добрая и желает всем вокруг только добра. Но когда ее сила слишком долго подавляется и затихает, она переполняет ее, и она удаляется в свой собственный ледяной замок, чтобы прожить свою жизнь вдали от общества. Приняв свою силу, она становится антагонистом. Воплощая в жизнь жизнь крона - одинокого, странного, властного - в виде молодой красивой женщины, она нарушает все равновесие. И тем не менее... она, пожалуй, самая популярная принцесса, безусловно, последнего десятилетия, а возможно, и всех времен. Можно сказать, что во многом это связано с культовой и чрезвычайно популярной песней, но я считаю, что дело не только в этом. Она не поддается архетипу. Можно ли вообще назвать ее принцессой, если она еще и злодейка? Даже в сиквеле ее неугомонность и стремление к жизни, не связанной общественными ограничениями, во многом противостоит идеальной домашней паре - ее сестре и зятю.
Она - волшебница. Она - аномалия и чудо.
За маленькой девочкой и ее семьей я замечаю фиолетовое платье. Лиз здесь, бродит без костюма, как и я. Играет в туристку. Она нервно стоит перед самым дорогим рестораном парка, теребит низ платья, чего-то ждет. Или кого-то. Она активно вздыхает, что само по себе интересно.
Ее лицо озаряется, что редкость для Лиз, и я прослеживаю ее взгляд. Навстречу ей идет Андрэ, на голове у него мышиные ушки, в руке - планшет, сегодня он одет в синий спортивный костюм. Он улыбается ей, и она улыбается в ответ. Интересно, мне это кажется или между ними что-то есть? Что-то... более чем профессиональное? Интригующе. Я откладываю эту информацию на потом. Сейчас во мне слишком много всего.
Девочка в платье моей героини замечает меня и останавливается передо мной. Она кружится в своем костюме и ждет, что я скажу или сделаю. В ее глазах есть искра. Маленькая девочка, которая может стать чем-то большим, кем-то, кто может оказаться... уникальным.
- Тебе идет это платье, - говорю я.
- Спасибо, - говорит она и пожимает маленьким плечиком. - Я знаю.
23
В тот вечер мы с Гидеоном сидим внизу, в "Гадюшникe"[15], и я воюю с желанием снова сделать то, что мы делали на льду, и с желанием не желать этого. У меня был еще один длинный день новых обязанностей по уходу за бабушкой: я вытирала ее губкой, мыла ее, как будто она недержащий ребенок. Мой мозг работает над тем, чтобы заглушить эти моменты крайнего насилия, осквернения, которое невозможно исправить. Но она еще жива. Я проверяю снова, и снова. Я не могу перестать проверять. Она все еще здесь, со мной.
Я бы с удовольствием пропустила ту часть, где нужно наесться, но Гидеон настоял на том, чтобы сначала пригласить меня выпить, и согласился поехать в мою часть города, так что я здесь. Мы здесь.
Он прислонился к банкетке у стены, зеленый и синий свет снова создает ощущение двух глаз разного цвета, которые, возможно, у него и есть, хотя я почему-то не уверена. Он одет в серо-голубое, и, пожалуй, я позволю себе признать, что его размеры и мускулы... они не лишены привлекательности. Это необычный и предсказуемый обмен мнениями, когда мы впервые остаемся наедине и полностью одеты, посткоитальное столкновение. Мы пытаемся примирить образы, которые у нас есть, и при этом очень мало знаем друг о друге. Ну, он знает обо мне очень мало. Но я полагаю, что мало кто знает.
- Ты так и не закончила эту историю, - говорит он.
- Какую историю? - спрашиваю я.
На стене висит единственный телевизор, на котором мелькают афиши и объявления о предстоящих концертах. Барменша встряхивает шейкер, ее глаза перебегают то на Гидеона, то на меня, то снова на клиентов. Она привлекательна. Возможно, мы поговорим с ней позже.
- Джек с Фонарем, - говорит он.
- О, - говорю я. Я и забыла. - Просто еще один человек, заключивший сделку с Дьяволом.
- Ты расскажешь мне? - спрашиваeт Гидеон.
Я отпиваю из бокала и готовлюсь сказать ему, что нам не о чем разговаривать, но тут по телевизору показывают новый постер, и мое сердце бьется раз, а затем и два. Там моя бабушка. В костюме мертвой девушки месяца; она распростерта, как искусственный труп, на "Мустанге". А над ее изображением - слова. Название группы и дата: 30 октября, "ГАДЮШНИК".
Группа использовала ее образ. Образ, который мне всегда нравился, который я всегда находила сексуальным, уморительным и прекрасным, его напускную безжизненность. Но теперь, после того, что я увидела, после того, что я сделала...
- Мэйв? Ты в порядке?
Я возвращаюсь в себя. Гидеон сидит рядом со мной. Экран переключается на другую афишу другой группы и на другое шоу. Гидеон рядом со мной. Он хочет историю.
- Да, в порядке, - говорю я. - Я расскажу. Но только не короткую.
- Даже лучше.
Он садится за пиво, и слова сами вытягиваются из меня, как будто я - докладчик, а не я, как будто мы находимся в каком-то месте, которое не является этим баром, но такое же темное. Промежуточное пространство. И все же тело моей бабушки задерживается перед моими глазами и за ними. Запечатленное, настойчивое.