Хрупкие вещи

Я весь чесался, от меня дурно пахло. Хотелось помыться, хотелось спать. Хотелось, чтобы мир перестал двигаться мимо меня.
Я объехал десятки дешевых клоповников и в итоге – собственно, я заранее знал, что так будет – зарулил на стоянку отеля «Мариотт» на Канал-стрит. По крайней мере я мог быть уверен, что у них найдется свободный номер. У меня в картонном конверте лежала квитанция на его оплату.
– Мне нужен номер, – сказал я, обращаясь к одной из женщин за стойкой регистрации.
Она даже не посмотрела в мою сторону.
– Мест нет. И не будет до вторника.
Мне нужно было побриться, принять душ и выспаться.
– На меня должен быть зарезервирован номер. Мне так сказали в университете. На фамилию Андертон.
Она кивнула, что-то быстро набила на клавиатуре, уточнила: «Джексон?» – дала мне ключ от номера, и я расписался в книге регистрации. Поставил инициалы. Женщина показала, где находятся лифты.
Одновременно со мной к лифтам подошел невысокий мужчина с хищным ястребиным лицом, длинными волосами, собранными в хвост, и трехдневной щетиной, густо пересыпанной сединой. Он откашлялся, прочищая горло, и обратился ко мне:
– Прошу прощения, вы – Андертон из Хоупуэлла? Мы с вами печатались в одном номере «Журнала антропологических ересей». – Он был в белой футболке с надписью: «Антропологи делают это, пока их злобно обманывают».
– Правда?
– Правда. Я Кэмбелл Лах. Университет Норвуда и Стритхэма. До этого – Кройдонский политехнический. Англия. В том номере они напечатали мою статью об исландских бродячих духах и призраках.
– Рад познакомиться – Я пожал ему руку. – У вас совсем не лондонский акцент.
– Я бирмингемец, – сказал он и зачем-то добавил: – Из Бирмингема. Я раньше не видел вас на таких сборищах.
– Я в первый раз на конференции.
– Тогда держитесь поближе ко мне, – сказал он. – Главное, не волнуйтесь. Все будет в порядке. Помню, на самой первой своей конференции я все время боялся. Прямо вот до усрачки боялся, что сделаю что-то не то. Сейчас мы поднимемся в бельэтаж, заберем, что положено, потом пойдем приводить себя в порядок. У нас в самолете было не меньше сотни младенцев, честное слово. Не меньше сотни. И все по очереди орали и какались. И еще их постоянно тошнило. Причем одновременно орало не меньше десятка.
Мы поднялись в бельэтаж, забрали беджики и программки.
– Если хотите пойти на «прогулку с призраками», запишитесь заранее, – сказала улыбчивая молодая женщина, сидевшая за столом. – «Прогулки с призраками» по старому Новому Орлеану. Каждый вечер. Группа не больше пятнадцати человек. Так что советую записаться.
Я принял душ, постирал одежду в раковине и повесил в ванной сушиться.
Усевшись голым на кровать, я принялся изучать содержимое картонного конверта. Не особенно вникая в содержание, быстро пробежал глазами доклад, который Андертон собирался представить на конференции.
На чистой обратной стороне листа пятой страницы Андертон записал от руки, мелким, по большей части разборчивым почерком: «В мире, где все совершенно, можно будет сношаться, не отдавая другим частичку своего сердца. Каждый искрящийся поцелуй, каждое прикосновение тела к телу – это еще один мелкий осколок сердца, который ты больше никогда не увидишь.
До тех пор, пока ходить (просыпаться? кричать?) в одиночестве кажется невыносимым».
Когда постиранная одежда почти совсем высохла, я оделся и спустился вниз, в гостиничный бар. Кэмбелл был уже там. Пил джин с тоником. Второй бокал стоял на столе, дожидаясь своей очереди.
Тут же лежало расписание конференции, в котором Кэмбелл обвел кружочками все доклады и мероприятия, которые ему хотелось послушать и посетить. («Правило номер раз: все мероприятия, что до полудня, можно смело задвинуть. Если только на это время не назначено твое выступление», – объяснил он.) Он показал мне мое выступление, обведенное карандашом.
– Я никогда раньше не делал доклады на конференциях, – сказал я.
– Не ссы, Джексон. Прорвемся. Знаешь, что надо делать?
– Не знаю.
– Я тебе расскажу, что я делаю. Просто читаю доклад. Потом народ задает вопросы, и я откровенно гоню, – сказал он. – Причем гоню очень активно. В смысле, противоположном к «пассивно». Это самое увлекательное. Гнать пургу. Так что не бойся. У тебя все получится.
 
– Вообще-то я не умею... э... гнать, – сказал я. – Наверное, я слишком честный.
– Тогда кивай с важным видом и говори, что это очень хороший и дельный вопрос и что он самым подробнейшим образом рассмотрен в твоей текущей работе, а прочитанный тобой доклад – лишь краткие выдержки из этой самой работы. А если какой-нибудь не в меру въедливый дятел начнет докапываться по вопросу, в котором ты явно не догоняешь, сделай высокомерную морду лица и скажи, что дело не в том, во что сейчас модно верить, а в том, что есть истина.
– И что, это действует?
– Еще как действует. Пару лет назад я выступал на конференции с докладом о сектах душителей в персидской армии – прорабатывал вопрос, почему и индусы, и мусульмане в равной степени склонны к образованию таких сект, если учесть, что культ Кали появился значительно позже. Видимо, все начиналось с некоего манихейского тайного общества...
– По-прежнему носишься с этой бредовой идеей? – К нам подошла высокая бледная женщина с роскошными, пусть и седыми волосами, рассыпанными по плечам. Одета она была явно теплее, чем того требовала погода. Ее наряд производил впечатление чего-то вызывающе агрессивного и одновременно продуманно богемного. Мне почему-то представилось, как она едет на велосипеде с плетеной корзинкой у руля.
– Я не ношусь с этой идеей, я пищу монографию на эту тему, – сказал англичанин. – Кстати, такой интересный вопрос: я сейчас собираюсь пройтись по Французскому кварталу, дабы, как говорится, вкусить удовольствий, которые нам предлагает Новый Орлеан. Кто-нибудь хочет составить мне компанию?
– Я – пас. – Женщина даже не улыбнулась. – А кто твой друг?
– Это Джексон Андертон из Хоупуэллского колледжа.
– Кофейные девочки-зомби? – Теперь женщина улыбнулась. – Я видела в программе. Интересная тема. Еще одно направление для разработки, которым мы обязаны Зоре.
– Наряду с «Великим Гэтсби», – сказал я.
– Херстон знала Фицджеральда? – удивилась женщина. – Я не знала. Мы уже и забыли, каким тесным в то время был нью-йоркский литературный круг, и что для гениев все-таки приподнимали «цветной барьер».
Англичанин фыркнул.
– Черта с два его приподнимали. Херстон умерла в нищете. А до этого работала уборщицей во Флориде. Никто и не знал, что она написала все, что написала. Не говоря уже о том, что она помогла Фицджеральду с «Великим Гэтсби». Это грустно, Маргарет.
– Зато ее оценили потомки, – сказала высокая женщина и ушла.
Кэмбелл проводил ее взглядом.
– Когда я вырасту, – сказал он, – я хочу быть этой женщиной.
– Зачем?
Он задумчиво посмотрел на меня.
– Очень правильное отношение. Кто-то пишет бестселлеры, кто-то их читает, кто-то имеет награды, кто-то не имеет. Самое главное – всегда оставаться человеком, правильно? Делать людям добро. Чувствовать себя живым. Быть живым.
Он похлопал меня по плечу.
– Ну а ты-то пойдешь со мной в город? Я тут прочел в Интернете об одном интересном антропологическом феномене. Хочу тебе показать. Такое ты вряд ли увидишь в своей Дальней Заднице, штат Кентукки. Id est [1], женщины, которые не показали бы свои сиськи и за сотню фунтов, демонстрируют их всем и каждому за дешевые пластмассовые бусы.
– Универсальное торговообменное средство, – заметил я. – Бусы.
– Ну что, ты идешь? Ты, кстати, когда-нибудь пробовал «стаканчик Джелло» [2]?
– Нет.
– Я вот тоже. Надо думать, изрядная гадость. Давай пойдем и попробуем.
Мы заплатили за выпивку. Мне пришлось напомнить Кэмбеллу, что надо оставить чаевые.