Хрупкие вещи

IV
– Да, – произнес старик, ставя черную свечу на хранящий молчание клавесин. – Он – наш хозяин, и все мы – его рабы, хотя притворяемся для себя, будто это не так. Но в надлежащее время он требует то, чего страстно желает, и наш долг – обеспечить ему... – Он пожал плечами и с шумом втянул носом воздух. А потом сказал только: – Все, что нужно.
Гроза приближалась. В пустых оконных переплетах, где не было стекол, тяжелые шторы дрожали и бились, как крылья летучих мышей. Амелия прижала к груди носовой платок с вышитой монограммой отца.
– А ворота? – спросила она еле слышным шепотом.
– Они были заперты еще при вашем далеком предке, и он отдал четкие распоряжения, еще до того, как исчезнуть, чтобы так оставалось всегда. Но до сих пор существуют тоннели – то есть ходят такие слухи, – соединяющие старый склеп с новым кладбищем.
– А первая жена сэра Фредерика?..
Старик печально покачал головой.
– Безнадежно душевнобольная и при этом весьма посредственная музыкантша, терзающая клавесин. Он распустил слух, что она умерла, и кто-то, быть может, ему и поверил.
Амелия повторила про себя его последнюю фразу. А потом посмотрела на старика, и теперь в ее взгляде читалась решимость.
– А я? Теперь, когда я узнала, почему я пришла в этот дом, что вы мне посоветуете? Что мне делать?
Старик оглядел пустой зал и настойчиво проговорил:
– Бегите отсюда, мисс Эрншоу. Бегите, пока еще можно. Ради спасения вашей жизни, ради спасения вашей бессмертной ааа...
– Ради чего? – не поняла Амелия, но как только слова сорвались с ее алых губ, старик упал замертво. У него из затылка торчала серебряная арбалетная стрела.
– Он мертв, – в потрясении выдохнула она.
– Да, девочка, мертв, – подтвердил жесткий голос из дальнего конца зала. – Но он был мертвым уже давно. Очень-очень давно.
Амелия смотрела в немом изумлении, как тело, лежащее на полу, принялось разлагаться. Плоть сгнивала буквально на глазах и растекалась густыми струями, кости крошились и осыпались пылью, и уже очень скоро там, где лежал человек, осталась лишь лужа зловонной жижи.
Амелия присела на корточки и окунула палец в разжиженные останки. Потом облизала его и сморщилась.
– Да, сэр. Похоже, вы правы. Кем бы вы ни были, – сказала она. – Я бы сказала, что он был мертвым как минимум сотню лет.
V
– Я очень стараюсь, – сказал молодой человек, обращаясь к горничной, – написать книгу, которая отразит жизнь, как зеркало. Такой, какая она есть в действительности. До мельчайшей детали. Но у меня получается грубая злая насмешка. Что мне делать? А, Этель? Что мне делать?
– Не знаю, сэр, – отозвалась горничная, которая была молода и красива и появилась в имении при загадочных обстоятельствах чуть меньше месяца назад. Она раздула мехи, и горящий в камине огонь вспыхнул оранжево-белым жаром. – Это все?
– Да. Нет. Да. Можешь идти, Этель.
Девушка подхватила пустую корзину для угля и направилась к двери.
Молодой человек не стал возвращаться за письменный стол; он еще долго стоял в задумчивости у камина, глядя на человеческий череп на каминной полке и на два скрещенных меча на стене. Огонь в камине трещал и плевался искрами.
Звук шагов у него за спиной. Молодой человек обернулся.
-Ты?!
Человек, стоявший напротив, был почти что его двойником – белая прядь в золотисто-каштановых волосах могла бы послужить неопровержимым свидетельством родства по крови, если свидетельства были нужны. Глаза незнакомца были темны и дики, губы – капризны, но странно тверды.
– Да... это я! Твой старший брат, которого ты считал мертвым уже столько лет. Но я не мертвый... или, возможно, уже не мертвый... я вернулся... да, я вернулся с дороги, по которой не стоит ходить... вернулся потребовать то, что по праву – мое.
Молодой человек удивленно приподнял бровь.
– Да, наверное. Вполне очевидно, что все здесь – твое. Если ты в состоянии доказать, что ты тот, кем назвался.
 
– Доказать? Мне не нужны доказательства. Я требую то, что принадлежит мне по праву рождения, по праву крови – и по праву смерти! – Сказав так, он снял со стены два меча и протянул один, рукоятью вперед, своему младшему брату. – Защищайся, брат мой... и пусть победит сильнейший.
Сталь сверкнула в свете от камина, клинки слились в поцелуе, ударились друг о друга и снова слились в поцелуе – в замысловатом танце ударов и отражений ударов. Временами казалось, что это всего лишь изысканный менуэт или тонкий размеренный ритуал, временами – что это свирепая схватка, первозданная дикость, жестокость, которая движется быстрее взгляда. Они кружили по комнате, потом поднялись в мезонин, не заметив ступеней, и снова спустились в каминный зал. Они раскачивались на портьерах и на тяжелых старинных люстрах. Они запрыгивали на столы.
Старший брат был искуснее и опытнее и, вероятно, владел мечом лучше, но зато младший был посвежее и дрался, как одержимый, тесня соперника к ревущему пламени в камине. Старший брат протянул левую руку за спину, схватил кочергу и попытался достать ею младшего. Тот пригнулся и одним элегантным движением проткнул старшего брата насквозь.
– Со много покончено. Я мертвец.
Младший брат молча кивнул.
– Может быть, так даже лучше. На самом деле мне не нужны были ни особняк, ни земля. Я хотел только покоя. – Он лежал на полу у камина, и алая кровь вытекала из раны на серый камень. – Брат? Дай мне руку.
Молодой человек встал на колени и взял руку брата, которая как будто уже холодела.
– Прежде чем я уйду в эту ночь, куда никто не пойдет за мной следом, я должен сказать тебе несколько важных вещей. Во-первых, я искренне верю, что моя смерть снимет проклятие с нашего рода. Во-вторых... – Его дыхание теперь вырывалось из горла клокочущим хрипом, и ему было трудно произносить слова. – Во-вторых... эта тварь... в бездне... остерегайся подвалов... и погребов... крысы... это... оно подступает!
Его голова опустилась на камень, глаза закатились и больше не видели ничего.
Где-то снаружи, на улице, трижды прокаркал ворон. А внутри, в доме, странная музыка взвилась из склепа, обозначая, что для кого-то уже началось пробуждение.
Младший брат, снова единственный – как он надеялся – обладатель титула, принадлежащего ему по праву, взял колокольчик и позвонил, вызывая слугу. Звон еще не затих, а на пороге уже возник Тумбс, дворецким.
– Убери тело, – сказал молодой человек. – Но отнесись к нему с должным почтением. Он умер в искупление своих грехов. Быть может, грехов нас обоих.
Тумбс ничего не сказал, только кивнул, выражая тем самым, что он понимает.
Молодой человек вышел из комнаты. Он пошел в Зеркальный зал – откуда давно были убраны все зеркала и на стенах остались большие пятна неправильной формы, – и полагая, что он там один, принялся размышлять вслух:
– Именно об этом я и говорил. Если бы что-то подобное случилось в одном из моих рассказов – а такое случается постоянно, – я бы стал насмехаться без жалости. Я бы просто не смог по-другому. – Он ударил кулаком в стену, в том месте, где когда-то висело шестиугольное зеркало. – Что со мною не так? Откуда во мне эта порча?
Странные беспокойные твари что-то бессвязно бормотали в черных портьерах в дальнем конце зала, и за деревянной обшивкой стен, и высоко под потолком, в сумрачных дубовых балках, но они не дали ему ответа. Впрочем, он и не ждал.
Он поднялся по парадной лестнице, прошел по темному коридору – к себе в кабинет. У него было стойкое подозрение, что кто-то рылся в его бумагах и подменил их, подделав почерк. И он выяснит, кто это. Выяснит уже сегодня, но позже. Ближе к полуночи, после Собрания.
Он сел за стол, окунул перо в чернильницу и продолжил писать:
VI