Хрупкие вещи

 
ОКТЯБРЬ В ПРЕДСЕДАТЕЛЬСКОМ КРЕСЛЕ
October in the Chair
Перевод. Н. Гордеева
2007
Посвящается Рэю Брэдбери
В председательском кресле сидел Октябрь, и вечер выдался прохладным: листья – красные и оранжевые – облетали с деревьев в роще.
Их было двенадцать. Они сидели вокруг костра и жарили на огне большие сосиски, которые шипели и плевались соком, стекающим на горячие поленья. Они пили яблочный сидр, освежающий и прохладный.
Апрель впилась зубами в сосиску, та лопнула, и горячий сок полился по подбородку.
– Проклятие, черт ее раздери, – сказала она.
Коренастый Март, сидевший рядом, рассмеялся, гулко и похабно, а потом вытащил из кармана огромный несвежий носовой платок.
– Держи, – сказал он.
Апрель вытерла подбородок.
– Спасибо. Кажется, я обожглась из-за этого чертова мешка из-под кишок. Завтра будет волдырь.
Сентябрь зевнул.
– Ты такой ипохондрик, – сказал он через костер. – И такая вульгарная. – У него были тонкие усики и залысина спереди, отчего его лоб казался высоким, а он сам – мудрым не по годам.
– Отстань от нее, – сказала Май. У нее были темные волосы, короткая стрижка и удобные ботинки. Она курила маленькую сигариллу, дым которой пах ароматной гвоздикой. – Она просто слишком чувствительная.
– Пожалуйста, – протянул Сентябрь. – Давай вот без этого.
Октябрь, который ни на секунду не забывал, что сегодня он председательствует на собрании, отхлебнул сидра, прочистил горло и сказал:
– Ладно. Кто начинает? – Кресло, в котором он сидел, было вырезано из цельной дубовой колоды и отделано ясенем, вишней и кедром. Остальные сидели на пнях, равномерно расставленных вокруг небольшого костерка. За долгие годы эти пни стали гладкими и уютными.
– А протокол? – спросил Январь. – Когда я сижу в председательском кресле, мы всегда ведем протокол.
– Но сейчас в кресле не ты, да мой сладкий? – насмешливо осведомился Сентябрь, ироничное элегантное создание.
– Надо вести протокол, – заявил Январь. – Без протокола нельзя.
– Как-нибудь обойдемся, – сказала Апрель, запустив руку в свои длинные светлые волосы. – И я думаю, начать должен Сентябрь.
– С большим удовольствием, – горделиво кивнул Сентябрь.
– Эй, – вмешался Февраль. – Эй-эй-эй. Я не слышал, чтобы председатель это одобрил. Никто не начинает, пока Октябрь не скажет, кто именно начинает, а после этого все остальные молчат. Можем мы сохранить хотя бы какое-то подобие порядка? – Он обвел взглядом собравшихся, маленький, бледный, одетый во все голубое и серое.
– Хорошо, – сказал Октябрь. Борода у него была разноцветная, словно роща по осени – темно-коричневая, оранжевая и винно-красная давно не стриженная путаница на подбородке; щеки – красные, точно яблоки. Он был похож на хорошего доброго друга, которого знаешь всю жизнь. – Пусть начинает Сентябрь. Лишь бы уже кто-то начал.
Сентябрь положил в рот сосиску, элегантно прожевал, проглотил и осушил кружку с сидром. Потом встал, поклонился слушателям и начал:
– Лорен де Лиль был лучшим поваром в Сиэтле, по крайней мере он сам так считал, а звезды Мишлен на двери ресторана это подтверждали. Он был замечательным поваром, это правда. Его булочки с рубленой ягнятиной выиграли несколько наград, его копченые перепела и равиоли с белыми трюфелями «Гастроном» назвал десятым чудом света. А его винные погреба... ах, его винные погреба... его гордость и страсть.
И я его понимаю. Последний белый виноград собирают как раз у меня, и большую часть красного: я знаю толк в хороших винах, ценю аромат, вкус, послевкусие.
Лорен де Лиль покупал свои вина на аукционах, у частных лиц, у дилеров с репутацией. Он настоятельно просил, чтобы ему выдавали генеалогический сертификат каждой бутылки вина, потому что мошенники, увы, попадаются слишком часто, и особенно если бутылка вина продается за пять, десять или сто тысяч долларов, фунтов или евро.
Истинной жемчужиной его коллекции – ее бриллиантом – была бутылка «Шато Лафит» 1902 года. Редчайшее из редчайших вин. Бутылка стоила сто двадцать тысяч долларов, хотя, если по правде, это вино было бесценным, потому что в мире сохранилась всего одна бутылка.
 
– Извините, – вежливо перебил Август – самый толстый из всех. Его тонкие волосы топорщились на голове золотистыми прядками.
Сентябрь опустил глаза и посмотрел на своего соседа.
– Да?
– Это не та истерия, где один богач купил вино, чтобы выпить его за ужином, а повар решил, что выбор блюд недостаточно хорош для такого вина, и предложил другие блюда, вроде как более подходящие, а у парня обнаружилась какая-то редкая аллергия, и он умер прямо за ужином, а дорогое вино так никто и не попробовал?
Сентябрь ничего не ответил. Он явно был недоволен.
– Потому что если это та самая история, то ты уже ее рассказывал. Сколько-то там лет назад. Глупая история. И с тех пор она вряд ли стала умней. – Август улыбнулся. На его розовых щеках мелькнул отблеск костра.
Сентябрь сказал:
– Разумеется, тонкая чувствительность и культура не каждому по вкусу. Некоторым подавай барбекю и пиво, а некоторые...
Февраль не дал ему договорить:
– Мне не очень приятно заострять на этом внимание, но Август в чем-то прав. Это должна быть новая история.
Сентябрь поднял бровь и сжал губы.
– У меня все, – коротко сказал он и сел на свой пень.
Месяцы года выжидательно смотрели друг на друга сквозь пламя костра.
Июнь, стеснительная и опрятная, подняла руку:
– У меня есть история про таможенницу, которая работала на рентгеновской установке в аэропорту Ла-Гуардиа, она читала людей, как открытые книги, глядя на очертания их багажа на экране, и однажды она увидела такие чудесные контуры, что влюбилась в этого человека, хозяина чемодана, и ей нужно было понять, чей это багаж, а она не смогла и долгие месяцы страдала. А когда тот человек снова прошел мимо нее на таможенном контроле, она все-таки вычислила его. Это был мужчина, старый мудрый индеец, а она была красивой негритянкой двадцати пяти лет. И она поняла, что у них ничего не получится, и отпустила его, потому что по форме его чемодана узнала, что он скоро умрет.
Октябрь сказал:
– Хорошая история, Июнь. Рассказывай.
Июнь посмотрела на него, как испуганный зверек.
– Я только что рассказала.
Октябрь кивнул.
– Значит, рассказала, – объявил он, прежде чем кто-то из месяцев успел вставить слово. – Тогда, может быть, перейдем к моей истории?
Февраль шмыгнул носом.
– Вне очереди, здоровяк. Тот, кто сидит в председательском кресле, говорит только тогда, когда выскажутся все остальные. Нельзя сразу переходить к главному блюду.
Май положила с дюжину каштанов на решетку над огнем, предварительно расколов их щипцами.
– Пусть рассказывает, если хочет, – сказала она. – Богом клянусь, хуже, чем про вино, все равно не будет. А у меня много дел. Цветы, между прочим, не распускаются сами по себе. Кто «за»?
– Хотите устроить голосование? – удивился Февраль. – Мне даже не верится. Неужели это происходит на самом деле? – Он вытер лоб салфеткой, которую вытащил из рукава.
Поднялось семь рук. Четверо воздержались: Февраль, Сентябрь, Январь и Июль.
(– Ничего личного, – сказала она, как бы извиняясь. – Это всего лишь процедура, и не стоит создавать прецедентов.)
– Стало быть, решено, – сказал Октябрь. – Кто-нибудь хочет что-то сказать, пока я не начал?
– Э ... Да. Иногда, – сказала Июнь, – иногда мне кажется, что кто-то следит за нами из лесса, а потом я смотрю в ту сторону, и там никого нет. Но я думаю, что...
– Это все потому что ты чокнутая, – сказала Апрель.
– Да уж, – сказал Сентябрь, обращаясь ко всем. – Вот она, наша Апрель. Она очень чувствительная, но при этом самая жестокая из всех нас.
– Ну, хватит, – решительно заявил Октябрь. Он потянулся, достал из кармана фундук, разгрыз его зубами, вынул ядрышко, а скорлупу бросил в огонь, где она зашипела и лопнула. Октябрь начал рассказ.