На улице Дыбенко

До Волгограда Кира жила у моря. Тогда маленькой кудрявой девочке казалось, что море есть в каждом городе, как дома, улицы и трамваи. В том давнем мире жили мама-папа, еврейская бабушка и даже прабабушка, молоканская [2] бабушка и нерусские дедушки. Про себя же Кира говорила, что она — метиска. Удобное слово — не нужно перечислять национальности предков. Кем по-настоящему была Кира — никто не знал, и она сама не знала, да это и не было тогда важным.
В том старом мире все было хорошо, во всяком случае так казалось.
Но однажды из окон, выходивших на море, донесся страшный гул, какого Кира никогда не слышала и даже не могла себе представить, что бы это могло быть. Она выбежала на балкон, увитый виноградной лозой, встала на стул и увидела, как по улице двигалось море. Не Каспийское, а темно-серое волнующееся море из человеческих голов. Головы шли, плотно прижавшись друг к другу, будто таким образом хотели стать сильнее, и шумели так, что невозможно было разобрать ни слова. Они били стекла, поджигали машины и бросали бутылки с зажигательной смесью.
На соседний балкон выскочил десятилетний мальчик Мурад, который уже давно оказывал Кире разнообразные знаки внимания. Месяц назад он спросил у своей мамы, может ли та отдать ему все их фамильное золото. Мурад знал, что семья его жила хорошо и золота у них было много. Во всяком случае, достаточно, чтобы сосватать кудрявую соседку. В тот день после школы он подошел к Кире неспешным, уверенным шагом. Этот смуглый мальчик знал, что настоящий мужчина не должен суетиться. Он легким движением приблизил Киру к себе и шепнул ей на ухо:
—  У нас будет много золота. И еще бриллианты. Мой папа зарежет большого барана на нашу свадьбу. Ты выйдешь за меня?
Теперь же, привстав на носочки, мальчик с тревогой всматривался в движение серых голов. Что-то подсказывало ему, что их свадьба не состоится. На следующий день Кира не пошла в школу. Пришлось прятаться в квартире еврейской бабушки и азербайджанского дедушки, потому что на их двери висела табличка «Ахмедов З.», и это было надежной защитой.
Одноклассники Киры переживали, что их покинет лучшая ученица класса, ведь за последние два дня уже уехал мальчик Арташ и девочка Ануш, но эти двое не были отличниками, оттого эта потеря не была настолько невосполнимой для третьего «А».
Двадцать восьмого февраля многие не пошли в школу и на работу. Многих уже убили: зарезали, сожгли, изнасиловали, выкинули с балконов. Шумные головы врывались в конторы ЖЭУ, угрожая топорами и ножами, требовали списки жильцов и выискивали фамилии, заканчивающиеся на «-ян». А у Киры, к сожалению, была именно такая фамилия. Она ей досталась от папы, а папе — от его папы. И никто из них в этом не виноват. Папы, к счастью, уже не было в городе, год назад он уехал в Волгоград на заработки. А дедушка, который много лет шил автомобильные чехлы и обивал мебель на улице Дружбы в маленьком приморском городе на Апшеронском полуострове, уже три года как лежал на старом армянском кладбище, и ему ничего не было страшно.
Некоторые из местных жителей прятали соседей и друзей в своих домах и подвалах, и кому-то из тех, с особенными фамилиями, посчастливилось спастись. Киру же уложили в багажник старой «шестерки», накрыли теплым одеялом и вывезли в аэропорт города Баку, откуда она вылетела ночным рейсом в Волгоград. А на следующий день в двадцатиградусный мороз уже шла в школу района, который назывался Краснооктябрьским. Теплой одежды у Киры не было, ведь в том городе у моря никогда не бывало морозов и почти всегда светило солнце. 3
Сережа кидался из угла в угол маленькой квартирешки, как пойманный зверь. Он знал, что кумары подступают незаметно, подкрадываются из-за угла, и поджидал их уже во сне, оттого и крутился в кровати ужом, пытаясь увернуться и не попасть в их когтистые лапы. Под утро начинало ломить суставы и прошибал пот. Начинались озноб и насморк, потом скручивало кишки и наваливалась тошнота. Настоящая ломка, или «абстяга», наступала через сутки. Ее Серега и боялся. Хотя, если вдуматься, Серега в этой жизни не боялся ничего и никого. Просто он попал в капкан, но стопудово из него выберется, даже если для этого ему придется отгрызть себе руку.
 
Он с трудом натянул брюки и свитер. Кожа становилась чувствительной, а руки и ноги сводило судорогой. В этот момент все мысли отступали, таяли в тумане. Кира, планы на будущее, данные сотни раз себе и другим обещания, долги — все смывало огромной волной. В голове выстукивала только одна мысль, одна идея, переходящая в дикое желание, похожее на неуемное чувство голода, которое нужно утолить во что бы то ни стало.
Он вышел из квартиры. К соседям не было смысла обращаться, и так всем должен. Гордость он давно растерял, растратил, профукал, оставались только гольная надежда и вера в несбыточное. Вера в то, что как-то удастся прожить и этот день. Ведь сказано же, не заботьтесь о дне завтрашнем, ибо завтрашний будет сам заботиться о себе: довольно для каждого дня своей заботы. Пусть тебя везде шпыняют и шарахаются как от шелудивого пса, а ты идешь, потому что не можешь не идти. Как там она ему читала про того конченого алкаша, у которого дочка в проститутки пошла: «А коли не к кому, коли идти больше некуда! Ведь надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти. Ибо бывает такое время, когда непременно надо хоть куда-нибудь да пойти!» [3]
И он нажал на кнопку звонка соседской двери.
—  Здоро́во!
Главное — не стучать зубами. Он уже давно научился в нужный момент группироваться, как при падении, и сейчас пытался припомнить ту уверенность, с которой жил всегда и которая была частью его личности. Уверенность, от которой такие, как этот Павлик, забивались под стол. Нужно было расправить плечи, смотреть прямо в глаза, поднять подбородок. Есть же память тела. Но Серега не вспомнил ничего. От уверенности не осталось и следа. Тело не слушалось. И Павлик это почувствовал.
—  Ну здоро́во.
—  Одолжи пять штук. Завтра верну, край — послезавтра.
—  Ты у Жанны брал.
—  Я верну.
—  Могу телефон клиники дать.
—  Да пошел ты!
Серега развернулся и пошел вниз по лестнице.
«Вот чертила, — думал он. — Сам запойный алкоголик, закодированный. Полгода не пьет, и у него уже крылья выросли. Видали? Жену-детдомовку гнобит. Разберемся».
Эти двое не нравились друг другу. В другое время Серега бы его урыл. Но времена изменились, и нужно было засунуть все свои прежние амбиции куда подальше.
По-хорошему, нужно было тыщ восемь. На метадон. Бобер сказал, что это верная тема. Можно мягко соскочить. Типа прихода нет, но не так ломает, как если переламываться насухую. Сдаваться в клинику не хочется. Хотя многие так делают, чисто чтоб дозу согнать. Это называется «почиститься» или «полечиться». Лежал он тут недавно. Не его тема. Он с детства не любил санатории всякие, лагеря. Человек он независимый. Сам по себе. И справится сам. Совсем немного надо. Сейчас и тысяча спасла бы. Ведь не хочется подыхать. Не хочется. Не хочется.
Он нырнул в вязкую утреннюю тьму, и вдруг из кустов одна за другой стали выпрыгивать собаки. Поднялся лай и визг. Юркие, полные сил, они окружали его. Сбивали с ног. Подскакивали во весь свой собачий рост, каждая норовила подпрыгнуть повыше и лизнуть. Серега уворачивался от них, выставляя вперед руки и пригибая голову.
—  Вот черти! Я ж кости не взял. Забыл я. Спешу. Да ну вас, чумные! Я скоро. Туда и обратно.
Собаки с лаем бежали за ним, наскакивая друг на друга.
—  Опять свору свою притащил! Ружье принесу, отстрелю всех на хрен! — прозвучало откуда-то сверху.
Но Серега с собаками уже скрылись за поворотом.
Они пробежали за ним два переулка. Пришлось притопнуть, прихлопнуть, шугануть, только после этого одна из них, черная Герда, навострила уши, задумалась, повернулась и побежала обратно, остальные же стояли в сомнении, глядя то на удаляющегося Сережу, то на убегающую Герду. Умная девка эта Герда. Сережа выделял ее среди лохматых безбашенных дурней, и все остальные в стае это чувствовали.