Абсолютное оружие (сборник)

– Это твое плечо, Пакстон?
– Нет, – ответил Пакстон.
– Плохо, – сказал Стелмэн очень медленно. – Это совсем плохо.
– Почему?
– Потому что я определенно держусь за чье-то плечо.
– Ложись! – заорал Геррера. – Немедленно ложитесь оба! Дайте мне возможность стрелять!
Но было поздно. В воздухе разлился кисло-сладкий аромат. Стелмэн и Пакстон вдохнули его и потеряли сознание. Геррера слепо рванулся вперед, стараясь задержать дыхание, споткнулся, перелетел через камень, попытался подняться на ноги и…
И все провалилось в черноту.
Туман внезапно растаял. На равнине стоял один лишь Дрог. Он триумфально улыбался. Вытащив разделочный нож с длинным узким лезвием, он склонился над ближайшим мирашом…
Космический корабль несся к Земле с такой скоростью, что подпространственный двигатель того и гляди мог полететь ко всем чертям. Сгорбившийся над пультом управления Геррера наконец взял себя в руки и убавил скорость. Его лицо, с которого обычно не сходил красивый ровный загар, все еще сохраняло пепельный оттенок, а пальцы дрожали над пультом.
Из спального отсека вышел Стелмэн и устало плюхнулся в кресло второго пилота.
– Как там Пакстон? – спросил Геррера.
– Я накачал его дроном-3, – ответил Стелмэн. – С ним все будет в порядке.
– Хороший малый, – заметил Геррера.
– Думаю, это просто шок, – сказал Стелмэн. – Когда он придет в себя, я усажу его пересчитывать алмазы. Это, насколько я понимаю, будет для него лучше всякой другой терапии.
Геррера усмехнулся, лицо его стало обретать обычный цвет.
– Теперь, когда все позади, пожалуй, и мне стоит подзаняться алмазной бухгалтерией.
Внезапно его удлиненное лицо посерьезнело.
– Но все-таки, Стелмэн, кто мог нас выручить? Никак этого не пойму!
Слет Разведчиков удался на славу. Патруль 22 – «Парящий сокол» – разыграл короткую пантомиму, символизирующую освобождение Элбоная. Патруль 31 – «Отважные бизоны» – облачился в настоящие пионерские одежды.
А во главе патруля 19 – «Атакующий мираш» – двигался Дрог, теперь уже Разведчик первого класса, удостоенный особого знака отличия. Он нес флаг своего патруля (высокая честь для разведчика!), и все, завидя Дрога, громко приветствовали его.
Ведь на древке гордо развевалась прочная, отлично выделанная, ни с чем не сравнимая шкура взрослого мираша – ее «молнии», пряжки, циферблаты, пуговицы весело сверкали на солнце.
 
ПИЯВКА
Слишком долго она летела в пустоте. Слишком долго была без пищи. Безжизненная спора, она не замечала, как проходили тысячелетия. Не почувствовала она ничего и тогда, когда достигла, наконец, Солнечной системы и живительные лучи Солнца коснулись ее сухой твердой оболочки.
Планета потянула ее к себе, и, все еще мертвая, она вместе с другими межзвездными пылинками стала падать.
Пылинка, похожая на миллионы других; ветер подхватил ее, помчал вокруг Земли и отпустил…
На поверхности она стала оживать. Сквозь поры в ее оболочке стала поступать пища. Она принялась есть и расти.
Фрэнк Коннерс поднялся на веранду и два раза негромко кашлянул.
– Прошу прощения, профессор, – сказал он.
Длинноногий профессор, лежавший на раскладушке, даже не пошевелился и продолжал похрапывать.
– Мне не хотелось бы вас беспокоить. – От волнения Коннерс сдвинул свою старенькую шляпу на затылок. – Я знаю, у вас неделя отдыха, но там, в канаве, лежит такая чертовщина…
Одна бровь у спящего слегка приподнялась.
Фрэнк Коннерс снова вежливо кашлянул. На его руке, сжимавшей черенок лопаты, набухли старческие вены.
– Вы слышите, профессор?
– Конечно, я все слышал, – пробормотал Майкхилл, не открывая глаз. – Вам попался эльф?
– Чего? – спросил Коннерс, сосредоточенно наморщив лоб.
– Маленький человечек в зеленом сюртучке. Дайте ему молочка, Коннерс.
– Нет, сэр. Это какой-то камень.
Профессор открыл один глаз.
– Прошу прощения, я не хотел вас беспокоить, – снова извинился Коннерс.
У профессора Майкхилла вот уже десять лет была единственная причуда – неделя полного отдыха. Это стало традицией. Всю зиму профессор читал студентам антропологию, заседал в полудюжине комитетов, занимался для себя физикой и химией и ко всему этому умудрялся писать еще по книге в год. Но к лету он выдыхался совершенно.
 
И тогда он отправлялся к себе на старую ферму, в штат Нью-Йорк, и целую неделю просто-напросто отсыпался. Это и называлось неделей полного покоя. Фрэнка Коннерса он нанимал на это время готовить еду и помогать по хозяйству.
Вторую неделю профессор; как правило, бродил по окрестностям, рассматривал деревья, птичек и удил рыбу. Третью неделю он читал, загорал на солнце, чинил крышу сарая и лазил по горам. Конца четвертой недели профессор дожидался с трудом, а дождавшись, торопился уехать.
Но первая неделя была священна.
– Я не стал бы вас тревожить по пустякам, но этот чертов камень расплавил мне лопату.
Профессор разом открыл глаза и приподнялся. Коннерс протянул ему лопату. Ее закругленная часть была ровно срезана. Майкхилл резко спустил ноги с раскладушки и сунул в потрепанные мокасины.
– Идемте, – сказал он, поднимаясь. – Посмотрим, что это за чудо.
«Чудо» лежало в придорожной канаве, отделявшей лужайку перед домом от большой автострады. Обыкновенная плита из камня величиной с автомобильную шину, дюйма три толщиной. На темно-серой поверхности виднелось множество замысловатых черных прожилок.
– Не трогайте руками, – предупредил Коннерс.
– Я и не собираюсь. Дайте мне вашу лопату.
Майкхилл взял лопату и ткнул ею в загадочный предмет. Какое-то время профессор прижимал лопату к поверхности. Когда он ее отнял – еще дюйм металла исчез.
Майкхилл нахмурился и поправил очки. Затем одной рукой он снова прижал лопату к камню, а другую поднес поближе к его поверхности. Лезвие таяло на глазах…
– Вроде бы не греет, – сказал он, обращаясь к Коннерсу. – А в первый раз? Вы не заметили, шло от камня тепло?
Коннерс отрицательно покачал головой.
Майкхилл набрал в руку грязи и бросил на камень. Комок быстро растаял, не оставив и следа на черно-серой поверхности. За комком грязи последовал большой булыжник, который исчез тем же способом.
– Вы когда-нибудь видели такую чертовщину, профессор? – спросил Коннерс.
– Нет. – Майкхилл разогнулся. – Никогда не видел.
Он снова взял лопату и изо всех сил ударил ею о камень… И чуть не выронил ее. Ожидая отдачи, он слишком сильно сжал черенок. Но отдачи не последовало. Лопата ударилась и сразу остановилась, как будто прилипла. Когда профессор приподнял ее, он увидел, что на черно-серой поверхности не осталось никакого следа от удара.
– Вот тебе и на. Что же это такое? – выдохнул Коннерс.
– Это не камень, – сказал Майкхилл, отступая назад. – Пиявки сосут кровь. А эта штука, кажется, сосет грязь и лопаты.
Мужчины переглянулись. На шоссе показалось несколько военных грузовиков. С ревом они промчались мимо.
– Пойду попробую дозвониться в колледж. Попрошу приехать кого-нибудь из физиков, – сказал Майкхилл, – или биологов. Хорошо бы убрать отсюда эту штуку, пока она не испортила мне газон.
Они направились к дому.
Все вокруг для нее было пищей. Ветер отдавал ей свою энергию. Шел дождь, и удар каждой капли прибавлял ей сил. И вода тут же всасывалась всепоглощающей поверхностью.
Солнечные лучи, почва, грязь, камни, веточки – все усваивалось клетками.
Медленно зашевелились в ней смутные тени ощущений. И первое, что она почувствовала, – неправдоподобную ничтожность своего тела.
Она росла.
На следующий день «пиявка» достигла уже восьми футов. Одним краем она высунулась на шоссе, а другой дополз до газона. Еще через день ее диаметр увеличился до восемнадцати футов. Теперь она перекрыла всю проезжую часть дороги.
Майкхилл ходил вокруг «пиявки» и задавал себе один и тот же вопрос. Какое вещество может вести себя таким образом? Ответ прост – ни одно из известных веществ.