Отравленный памятью (ЛП)

— Принеси и мне попить, раз встал, — хрипит Брэйн, не разлепляя глаз. — А ещё лучше выпить — там, на кухне, что-то ещё должно было остаться.
— Нашёл себе буфетчицу, — говорю, кое-как поднимаясь на ноги. В голове бушуют северные ветры, а во рту выжженная пустыня. — Ладно, принесу, не ной.
Вестибулярка постепенно востанавливается, а взгляд обретает способность фокусироваться на деталях. Теперь вижу, что мы дома у Брэйна — человека, который так нагло завладел моим личным пространством, пользуясь узостью единственного в его доме дивана. Везде, напоминанием о недавнем кутеже, валяется всякий хлам — пустые бутылки, смятые пластиковые стаканчики, коробки из-под пиццы. Замечаю спящего, запрокинув рыжую голову на спинку высокого кресла, Роджера. Повязка сползла с глаза, являя миру зашитое веко опустевшей глазницы. Никто точно не знает, что стало причиной его травмы, да и не спрашивали никогда — мы не из любопытных. Если не рассказывает, значит, не хочет, а желания друзей нужно уважать. 
Оглядываюсь по сторонам в поисках брюнетистой макушки Филина, но бесполезно. Неужели его здесь нет? Память постепенно проясняется, и я, хоть смутно, но припоминаю, что он точно начинал пить с нами. Ну, да хрен с ним, главное сейчас — вода.
Зайдя на кухню, вижу там не меньший бардак, чем в комнате. Помимо прочего, на столе лежит рабочая атрибутика Брэйна: тату машинка, баночки с краской, какие-то эскизы, планшет. Неужели, кто-то вчера собирался тату бить? Хотя, чему я удивляюсь? Обычно, идеи обзавестись новым рисунком и приходят в разгар пьянки, когда мозг постепенно отключается, а тело переполняется желанием творить всякую дичь.
Открываю широкий шкаф, служащий хозяину баром, и достаю бутылку коньяка, а в холодильнике нахожу пакет с лимонами. То, что нужно, если кто-то захочет опохмелиться. Правда, у самого от мысли об алкоголе комок к горлу подступает. На нижней полке холодильника стоят пачки сока и пара бутылок минеральной воды.
Хватаю одну из пластиковых ёмкостей — прохладную, запотевшую — и, отвинтив к чертям крышку, восполняю дефицит воды в организме. Вкуса не чувствую, зато на душе становится значительно легче.
— Дай сигарету, — просит возникший на пороге Роджер. — Сейчас вспухну, если не покурю, клянусь бородой.
— Держи. — Достаю из заднего кармана смятую пачку, удивительно уцелевшую после экстремального сна, и протягиваю одну сигарету Роджеру. Тот пытается пятернёй придать своей огненной растительности на лице опрятный вид, но борода дыбится во все стороны, отчаянно сопротивляясь хоть какой-то укладке. — Да оставь ты её уже в покое, и так красивый.
Роджер смеётся, потом принимается кашлять, когда дым попадает "не в то горло". Тоже закуриваю, открыв перед этим форточку, потому что в комнате точно можно повесить не только топор, но и всю оружейную палату. Свежий ветерок проникает в кухню, рассеивая дым и спёртый запах перегара.
— Ты помнишь, какого хрена мы так напились? — спрашивает Роджер, смахивая с голого плеча упавший пепел. — У меня сейчас голова лопнет, честное слово.
— Мы набухались, потому что чёртовые алкаши, — сипит Брэйн, входя в комнату. Он такой огромный, что любой на его фоне может показаться карликом. Даже довольно высокий и габаритный Роджер достаёт татуировщику разве что до скулы. — И потому, что я собираюсь на тату фест за победой, а вы решили, что лучшей поддержки не найти, как накачать меня спиртным до самого мозжечка. 
— Точно, вспомнил! — восклицает Роджер, хлопая Брэйна по плечу, покрытому разноцветными узорами, от которых в глазах рябит. — Зато ты теперь ни о чём не волнуешься.
Брэйн хмыкает, открывает шкаф и находит там упаковку пластиковых стаканчиков, один из которых мгновенно наполняется коньяком. Татуировщик одним глотком выпивает содержимое "бокала" и смотрит на Роджера, выпускающего в воздух струйку сизо-серого дыма.
— Да я и до этого не боялся, — усмехается Брэйн. — Только если мои руки будут трястись, и из-за этого не выиграю, то пеняйте на себя, поняли?
 
— Так до мероприятия ещё почти месяц, протрезвеешь, — говорю, открывая бутылку минералки. — Так что не ссы, победа всё равно твоя. Ну, кто ещё лучше тебя может воплотить в жизнь чьё-то безумие и самые смелые мечты? Ты лучший — все об этом знают.
— Твои бы слова да в масть, — ёжится от сквозняка полуобнажённый Брэйн. Из одежды на нём только чёрные боксеры, которые на его массивном теле смотрятся почти как стринги на стриптизёрше.
— Слушай, ты бы хоть штаны надел, — говорю, туша окурок в жестяной банке. — Стыдоба стыдобушка в таких труселях перед людьми ходить. Как не совестно? Я думал, ты приличный человек, а ты... 
— Пошёл на хрен, — склабится Брэйн, показывая мне жестами, куда я могу сваливать отсюда и какой маршрут для этого лучше выбрать, чтобы быстрее и не так хлопотно. — Я у себя дома. Как хочу, так и хожу. Могу вообще с голой задницей на своей кухне коньяк пить, никого спрашивать не буду. 
— Это ты, значит, такой красивый Аполлон меня во сне тискал? — спрашиваю, глядя, как Роджер багровеет от подступающего хохота. — Знаешь, что я придумал? Если на фесте возьмешь первое место и тебе вручат медальку или что в таких случаях вручать принято, то я тебе в честь такого успеха подарю сатиновые труселя, чтоб аж по колено. Специально посмотрю в Википедии, какие габариты филейной части у слона и подберу подходящего размера. Тебе в ромашку или в подсолнух ткань выбирать? 
Уворачиваюсь от пущенной точно мне в череп серебряной зажигали. Она отскакивает от стены и с громким хлопком падает на пол.
— Ладно, я снова спать, а вы как хотите, — говорит Брэйн, зевая. — Можете остаться и продолжить бухать, я не против. Если надумаете уходить, дверь знаете как закрыть.
И удаляется из кухни, на ходу поигрывая мускулами, которые выпирают из-под кожи буграми. Мы провожаем его громким хохотом, от которого сотрясаются стены, а Брэйн на прощание бросает своё любимое: "Собаки бешеные". Это веселит нас ещё больше, потому что по-другому не получается, когда мы собираемся вместе. 
— Я только не понял, а где Филин? Я точно помню, что вчера мы были вчетвером.
— О, к Арчи память вернулась, — смеётся Роджер. — Значит, не так много мы и выпили вчера.
Делаю резкий выпад и хватаю Роджера за бороду, отлично зная, как его это раздражает.
— Что же ты, Старик Хоттабыч, весёлый такой, да ещё и с самого утра? Раздражаешь своей солнечной харей мои хрупкие нервы.
Роджер делает захват, крепко прижимает мою шею к своей широкой, покрытой узорами на морскую тематику, груди. Мне ничего не остаётся, как отпустить бороду, но в следующий момент мы валимся на пол и принимаем бороться. Мы часто так делаем, когда мозги после пьянки дают жёсткий крен и их требуется немедленно прочистить.
— Хорош, — хрипит, прижатый к полу моим коленом, Роджер, — слезай с меня! Сломаешь мне что-то — пришибу, ты меня знаешь.
Откатываюсь в сторону, освобождая пленника, и с трудом принимаю сидячее положение — перед глазами всё кружится, и тошнота подступает к горлу. 
— Так, я всё ещё жду ответа на свой вопрос. — Сижу, привалившись спиной к пыльным нижним шкафчикам, пытаясь восстановить дыхание. Роджер поднимается с пола, красный как рак, и садится рядом. — Где Филин-то?
— Уехал, — отвечает, беря у меня из руки сигарету. — Вчера вечером Птичка позвонила, что приезжает из командировки, вот он и помчался.
— Странно, что я этого не помню.
Роджер смеётся, поглаживая ещё более помятую бороду.
— Это потому, что ты по телефону трепался, аж дым из ушей шёл. Ничего вокруг не замечал.
— Да-а? — протягиваю, тоже закуривая. От табачного дыма, скопившегося клубами в воздухе, трудно дышать, в горле с каждой затяжкой ещё больше першит, но и остановиться невозможно, пока сигарета не стлеет до самого фильтра. — Всё ещё не помню, но в одном я уверен.
— Что тебе лечиться нужно? — усмехается Роджер, хлопая меня по плечу. — Согласен.
— Уверен, что Фил — счастливый сукин сын. Хотя и того факта, что мне нужно лечиться никто не отменяет.