Акт бунта (ЛП)

— Вот и хорошо. Я чувствую себя не особенно хорошо.
— Почему?
Я бросаю на него сердитый взгляд.
— Ты пошел и поговорил с моим отцом? Какого черта, чувак?
— Чувак и приятель — не те имена, которые используешь для кого-то, кто эякулировал внутри тебя, — говорит он как ни в чем не бывало.
— Господи, Пакс! — Я оглядываюсь, чтобы посмотреть, слышал ли его кто-нибудь.
У него хватает наглости выглядеть веселым.
— Что? Сейчас тебя волнует, что люди узнают, что мы трахались? На днях на лужайке тебе, похоже, было все равно.
— Это было до того, как ты пошел к моему отцу, — выплевываю я. — Больше так не делай. Просто… держись подальше от моей семьи, хорошо? Ты не должен находиться рядом с ними.
— Хочешь, чтобы я держался подальше от твоего брата?
Я останавливаюсь как вкопанная, поворачиваясь к нему лицом. Моя кожа липкая, покрыта холодным потом. Пакс тоже останавливается, и другие ученики ворчат и бормочут, когда им приходится протискиваться мимо нас.
— Да. Я очень хочу, чтобы ты держался подальше от Джоны, — говорю я. Мой голос холоден. Плоский и твердый. Страх делает его таким. — Он, вероятно, вернулся в Калифорнию, так что вы все равно с ним не столкнетесь. — Я не знаю, правда это или нет. Не то чтобы Джона написал мне сообщение, чтобы сообщить о своих планах. Он бы не стал. Насколько я понимаю, его вообще не должно было быть здесь. Папа не упоминал мне о его визите. Я надеюсь вопреки всему, что тот уже вернулся на западное побережье.
— Если он вернулся в Калифорнию, тогда тебе не о чем беспокоиться, не так ли? — Пакс говорит это слишком легко. Как будто знает что-то, чего не знаю я. Странная резкость в выражении его лица заставляет меня по-настоящему волноваться.
Я даже не знаю, что сказать.
Пакс протягивает руку и задумчиво накручивает прядь моих волос на палец. Сейчас люди действительно смотрят. Я не могу поверить, что парень это делает. Когда кончик его указательного пальца скользит по линии моей скулы, у меня перехватывает дыхание.
— Не целуй меня, — шепчу я.
— И с какой стати ты это говоришь? — Он многозначительно выгибает бровь.
— Потому что ты смотришь на меня так, будто собираешься поцеловать меня, и…
Он хватает меня сзади за шею, притягивая к себе. Во мне нет силы бороться. Я должна остановить его, упереться руками ему в грудь и оттолкнуть, но слишком поражена тем фактом, что он действительно делает это здесь, перед таким количеством людей.
Я забываю все, что говорила себе раньше. Все мысли о прекращении нашего с ним соглашения вылетают в окно в ту секунду, когда Пакс прижимается своими губами к моим.
Этот поцелуй обжигает мою гребаную душу.
Его губы твердые, требовательные. Он заставляет мой рот открыться, скользя языком по моим зубам, пробуя меня на вкус, крадя мое дыхание, и я таю. И осознаю, какую сцену мы создаем. Люди останавливаются, пялятся, поднимают свои мобильные телефоны… А Паксу, похоже, на это наплевать.
Все заканчивается, прежде чем я успеваю это осознать. Когда открываю глаза, парень смотрит на меня. Видя только меня. Он посасывает нижнюю губу, словно наслаждаясь моим вкусом, и мое сердце бешено колотится в груди.
— Что, черт возьми, это было? — шепчу я, прижимая кончики пальцев ко рту.
— Это была репетиция того, что произойдет позже. — Он одаривает меня улыбкой, когда отступает назад. — Увидимся вечером, Чейз.
— Я же сказала тебе, что не приду!
  
ГЛАВА 38
 
ПАКС
Рэн: Нашел информацию о его рейсе обратно в Сан-Диего. Уезжает завтра утром. Но он вернется через неделю. Это брат Прес?
К счастью, Чейз не видела сообщение Рэна, когда украла мой телефон. Она бы взбесилась, сто процентов. Похоже, Джона Уиттон завтра рано утром улетает обратно на западное побережье, а это значит, что мне нужно присмотреть за Чейз только сегодня вечером. Как только ублюдок вернется в Калифорнию, на какое-то время ей не придется беспокоиться о том, что мудак будет приставать к ней. И я тоже не буду. Признаю, что я бы беспокоился о ней. Мне не нравится это делать, но, думаю, пришло время взглянуть правде в глаза. После того поцелуя больше нет смысла лгать самому себе, когда правда становится такой болезненно очевидной. У меня есть чувства к Чейз. Большие и пугающие. Чувства, от которых хочется сбежать и спрятаться в темном шкафу. Если я в ближайшее время не соберусь с мыслями, то сделаю или скажу что-нибудь такое, что не только причинит ей боль, но и испортит мои шансы наладить с ней отношения.
 
Теперь все, что мне нужно сделать, это выяснить, как это вообще работает. Должен ли я поговорить с ней об этом? Должен ли попросить ее стать моей гребаной девушкой?
Я разражаюсь лающим смехом, когда бегу трусцой через парковку, направляясь к «Чарджеру» — лающий смех такой громкий и случайный, что два парня, стоящие у шикарного новенького «Мерседеса» (кажется, они из моего класса английского), подпрыгивают от звука, нервно уставившись на меня, как будто ожидая, что я наброшусь на них и начну размахивать кулаками.
Я посылаю им кислую ухмылку.
— Продолжайте.
Это выводит их из равновесия еще больше. Они забираются в машину, захлопывая дверцы, и я качаю головой.
Я не настолько взрывной.
Я не нападаю на людей на парковках просто так, без причины.
Я могу быть нормальным. Могу разговаривать со своими одноклассниками без желания выбить им передние зубы. Дэш и Рэн могли бы сказать иначе. И моя мать. И любой другой, кто знает меня хотя бы немного хорошо. Может быть, они и правы. Тогда, полагаю, я стану на путь исправления. Начиная с этого момента, не буду бить людей без причины на парковках.
Я сижу на водительском сиденье «Чарджера», тупо глядя в лобовое стекло и обдумывая все это. В шоке, когда понимаю, что рассеянно кручу два браслета дружбы на запястье, играя с плетеными нитями. Если не считать увесистого серебряного кольца с печаткой на указательном пальце правой руки, я не ношу украшений. Ожерелья раздражают меня до чертиков. Я даже не ношу часов. Подобные вещи всегда бесили меня. Но эти две сплетенные нити хлопка вокруг моего правого запястья меня не раздражают.
Дверца машины открывается, возвращая меня к реальности. Рэн бросается на заднее сиденье, поправляя свой член в штанах, устраиваясь поудобнее.
— Эта девушка убьет меня, — стонет он. — Один поцелуй, и у меня чертов стояк. Клянусь, скоро мой член отвалится. Пенисы не предназначены для такого частого использования.
— Фу! Хватит. — Я корчу ему рожу в зеркале заднего вида.
— Пожалуйста. — Рэн закатывает глаза. — Не хочу больше слышать от тебя это дерьмо. Твой довод больше не выдерживает критики.
— О чем, черт возьми, ты говоришь, Джейкоби?
Прежде чем он успевает ответить, Дэш открывает пассажирскую дверь и садится в машину; он смотрит на меня с ошеломленной ухмылкой на лице.
— Что?
— Я только что узнал из трех разных источников, что ты поцеловал Пресли в коридоре перед всем старшим классом.
— Это то, о чем я говорю, — говорит Рэн, изображая скучающий зевок.
Я завожу машину, и мое недовольное рычание звучит почти громче, чем рычание двигателя.
— Разве у людей нет более интересных тем для разговора?
Рэн высовывает свой телефон в щель, в переднюю часть машины. И вот я, на экране его телефона, одной рукой запутался в волосах Чейз, второй обнимаю девушку за талию. Я вижу одинаковое выражение шока на лицах всех учеников, и мой гнев нарастает.
— Это поцелуй в стиле «Унесенных ветром», мой друг. Я бы поставил ему девять баллов из десяти, — говорит Рэн. — Получил бы десятку, если бы немного откинул ее назад.
— Отвали.
Дэш забирает у Рэна телефон.
— Дай посмотреть. — Звук задыхающихся от шока людей снова наполняет салон «Чарджера».
— Клянусь Богом, если не прекратишь, я выброшу эту чертову штуку в окно.