Акт бунта (ЛП)

— Это… лимонный шербет? — шепчет она.
— Спроси назойливого охранника. — Я бросаю сердитый взгляд через плечо, но вы не поверите — Пит чудесным образом исчез.
— Я знаю его всего шесть часов. У него есть способ просто… чувствовать себя непринужденно, — говорит Прес. — Он принес мне журнал. Затем DVD. Не ожидала, что он приведет тебя.
Отчасти разозленный, отчасти в ужасе от того, что позволил принудить себя к этому, не понимая, что происходит, я вхожу в комнату и ставлю липкое мороженое на прикроватный столик рядом с девушкой.
Пресли моргает, глядя на меня, очень настороженная и очень любопытная. Кроме того, очень бледная и очень усталая. Темные тени покрывают кожу под ее глазами. Девушка выглядит затравленной. Раздраженный, я понимаю, что на нее интересно смотреть. У нее вид больной чахоткой викторианской эпохи — хрупкая, детали ее тела тонкие и нежные, как кружево. По контрасту с ее мертвенно-бледной кожей, волосы выглядят так, словно пылают.
Щелкаю костяшками большого пальца, тупо уставившись на нее.
— Как ребра? — спрашиваю я.
— Болят. Больно двигаться.
— Я не хотел их сломать.
— Ты и не сломал. Они просто в синяках.
Хм. Никакая грудная клетка не должна прогибаться так, как ее под моими руками. Я был уверен, что сломал их. Не то чтобы это имело значение.
— Хорошо, ладно. Удачи тебе… во всем. Мне нужно идти. Пока.
— Подожди. — Пресли окликает меня прежде, чем я успеваю направиться к выходу.
О господи. Вот оно. Объяснение. Причина, стоящая за всем этим беспорядком. Уставший до мозга костей, я смотрю на нее со стоическим раздражением.
— Что?
Ее глаза ярко сияют. На первый взгляд эти глаза кажутся ничем не примечательными. Вблизи они далеки от этого — глубокий и насыщенный янтарь, похожий на теплый мед, с коричневыми крапинками, переходящими в бледно-золотую звездочку вокруг зрачка. Они на самом деле потрясающие. Пресли моргает, глядя на меня, и я, к своему ужасу, понимаю, что пялился на нее.
— Не… пожалуйста, ничего не говори, — шепчет она.
— Кому? О чем?
Она взрывается смехом.
— Своим друзьям. Об этом. О том, что я здесь. То, как ты нашел меня. Если расскажешь им, они расскажут Элоди и Карине, а я не… Я не хочу, чтобы они…
Логично. Нормальный человек, возможно, не хотел бы, чтобы его друзья узнали, что они вели себя так глупо. Думаю, я это понимаю. И любой другой нормальный человек, который пережил то, что пережил я прошлой ночью, мог бы почувствовать желание рассказать своим друзьям о той сумасшедшей ночи, которую провел, буквально спасая жизнь одному из своих одноклассников. Но я, блядь, не особо болтлив. Сплетни — это последнее, что меня волнует.
— Не волнуйся. У меня есть дела поважнее, чем тратить свое время на пересказ такого рода дерьма.
Выражение ее лица меняется. Она выглядит успокоенной, но в то же время… раздраженной? Христос. Я не знаю, как она выглядит или о чем думает. Понятия не имею, что происходит в головах девушек.
Пресли сглатывает, медленно кивая, и могу только предположить, что сделал ее счастливой.
— Спасибо, — шепчет она.
— Мы закончили?
Она кивает.
— Отлично. Увидимся в школе. Надеюсь, тебе скоро станет лучше, или… без разницы.
— Подожди. Пакс?
Я выберусь из этой больницы сегодня. Даже если это, черт возьми, убьет меня.
— Да, Пресли?
— Я слышала о твоей маме. Она здесь пациентка, верно? Медсестра сказала, что именно поэтому ты был снаружи. Ей нужна пересадка костного мозга, а ты, вероятно, подходишь? Ты собираешься спасти и ее тоже?
О, ради всего святого.
— Мередит не хочет, чтобы я ее спасал, — выдавливаю я. — Если бы хотела, то попросила бы меня сдать анализы несколько месяцев назад, когда ей стало по-настоящему плохо. Она даже сейчас не спросила. Так что нет. Я, блядь, не собираюсь этого делать.
Пресли ничего не говорит. Девушка откидывается на подушки, глядя на свои руки, и я чувствую, как от нее исходит осуждение. Впрочем, кого волнует, что думает Пресли Чейз. Черт возьми, я чертовски уверен, что никого. Так почему же тогда все еще стою здесь, как неудачник? Мне следует просто повернуться и выйти из этой комнаты прямо сейчас. Только, по какой-то причине… Я не могу.
 
Пресли берет мороженое, ковыряя пластиковой ложкой тающую желтую массу в чашке.
— Так… значит, она должна попросить твой костный мозг?
— Знаешь, мне гораздо больше нравилось, когда ты не могла произнести убедительное предложение перед другими людьми, — огрызаюсь я. — Тогда ты была гораздо менее раздражающей. — Последние три года девушка безумно краснела и убегала каждый раз, когда я хотя бы искоса смотрел на нее. И предположил бы, что она будет еще более застенчивой рядом со мной, учитывая обстоятельства, но сейчас, похоже, ее не слишком беспокоит мое присутствие. Я злюсь, потому что ее заявление ранит так, как может ранить только правда. Если бы она была неправа, я бы отмахнулся от нее, не вспотев, но чувствую, как мне становится жарко под воротником. — Я бы не дал ей его, даже если бы она умоляла об этом, — выдавливаю я.
— Значит, ты ее ненавидишь. Хочешь, чтобы она умерла. — К этому заявлению не прилагается никакого суждения. Пресли просто смотрит на меня с любопытством — девушка-призрак с забинтованными запястьями, вертящая ложкой в своем мороженом. Это чудо, что она вообще может пользоваться руками, учитывая, насколько глубокими были порезы, когда я нашел ее. Должно быть, та чудом не задела сухожилия.
— Если соглашусь с тобой, ты оставишь меня в покое? — рычу я.
Пресли смотрит на меня, но не может долго удерживать мой взгляд. Вместо этого переводит взгляд в окно.
— Спасти ее было бы лучшей местью, чем позволить ей умереть.
— О чем ты говоришь?
— Если пожертвуешь свой костный мозг и спасешь жизнь своей матери, она будет обязана тебе всем. Будет вечно у тебя в долгу. Независимо от того, что та говорит или делает, или насколько ужасна, ты будешь знать, что ты — причина, по которой твоя мать все еще может ходить по земле. В этом есть что-то поэтическое.
Я стискиваю зубы, раздувая ноздри. Позволить Мередит умереть — это одно. Заставлять ее жить… это действительно порочно. И да. Театральная, мелодраматическая сторона моей матери наслаждается своей собственной медленной и трагической кончиной. Она, вероятно, думает, что превращение в ничто на удобной больничной койке — это ужасно романтично. Однако это не так. Это чертовски глупо. И я мог бы разрушить ее маленькую жуткую фантазию, как мыльный пузырь, если бы просто высунул палец и… лопнул его.
Пища для размышлений.
— Полагаю, ты права. Спасибо.
Девушка задумчиво смотрит на меня.
— Не за что. Как думаешь, ты мог бы оказать мне услугу?
— Потому что спасения твоей жизни было недостаточно?
Она не улыбается. Впрочем, и не шарахается от меня. Ее глаза наполняются совершенно новой, незнакомой решимостью.
— Ты сделаешь это или нет?
— Зависит от обстоятельств. Собираешься отблагодарить меня за то, что спас тебя?
— Нет.
Такой быстрый ответ. Решительный. Большинство девушек покраснели бы и запнулись на униженном «да, спасибо, всегда готова услужить». Чейз (ее имя слишком длинное, чтобы называть его полностью, даже в моей голове), которую я знаю со школы, с радостью бы согласилась на что угодно Но эта девушка прямо здесь, которая так похожа на Чейз, решительно заявляет о своем отказе.
Слегка удивленный, я складываю руки на груди.
— Тогда какого черта я должен делать тебе еще какие-то одолжения, если ты такая неблагодарная?
— Я буду благодарна за это, — отвечает она.
— За что «за это»?
— Я хочу, чтобы ты поцеловал меня.
— Что?
— У меня есть теория.
Эта девчонка просто сумасшедшая. Да, ее привели в порядок, но проделали неидеальную работу. Ее волосы все еще покрыты запекшейся кровью, и на тыльной стороне ладоней виднеются красные пятна. Пресли выглядит слишком бледной и слишком больной. И обстановка вокруг ужасная.