Конструктор живых систем (СИ)

Она насмешливо посмотрела на нас, сморщила носик и что-то шепнула своей матери, та холодно обернулась, глянула, потом её взгляд переместился на наши почти съеденные блюда, стоимость которых она быстро поняла, судя по её взгляду, сразу ставшему пренебрежительным. Повернувшись обратно к своей дочери, что-то сказала ей, и та, не выдержав, скорчила преуморительную гримаску, смысл которой оказался ясен и понятен даже тупому ослу.
Конечно, мы оба обо всём догадались сами, без всякой подсказки. Пётр сразу же отвёл взгляд и, уткнувшись в тарелку, стал еле слышно ругаться по-немецки, а я покраснел и, также отвернувшись, уставился на свой недоеденный ужин. Аппетит тут же пропал. Нет, мне не стало стыдно своей бедности, я никогда не окажусь по-настоящему нищим и приложу все усилия, чтобы таковым не оказаться, но сегодняшняя бедность — это не порок, просто я ещё не могу зарабатывать, сколько мне нужно, чтобы чувствовать себя человеком, не трясущимся над каждым грошем.
Ничего, всё познаётся в сравнении, кому-то хуже, и намного, а я еду первым классом, ужинаю в вагоне-ресторане, пусть и скромно, но на свои честно заработанные в летние каникулы деньги. Стыд ушёл, пришла злость и обида, я наскоро доел ужин, запив его взваром, Пётр, испытывая похожие чувства, так же быстро доедал свой ужин.
— Официант⁈ — позвал я.
Тот появился почти сразу, словно давно ожидал, когда же мы уйдём.
— Счёт! — коротко сказал я, — и будьте любезны, принесите ещё стакан взвара, я оплачу сейчас.
— Сей момент. С вас сорок шесть грошей.
Официанту полагалось давать на чай, много дать я не мог, но округлить сумму до полтинника вполне позволительно, особенно, учитывая тот факт, что за нами краем глаза наблюдала девица.
— Пожалуйте, — отдал я новенький полтинник с профилем прежнего императора.
— Благодарствую, — принял монету официант и умчал за моим взваром.
К тому времени, как он его принёс, Пётр тоже доел ужин и запросил счёт. Заказывать он ничего больше не стал и, расплатившись, ушёл, а я остался цедить свой взвар, хотя уже видел, что за наш столик готовятся сесть два господина. Ничего, подождут. Пил я, впрочем, совсем недолго и буквально через пару минут отставил пустой стакан. Встал, одёрнул свой форменный сюртук и пошёл на выход, не удержавшись от мимолетного взгляда на соседний столик.
На девицу я не посмотрел, удержавшись, а вот на даму взглянул, желая хорошенько её запомнить. Наши глаза встретились, я молча кивнул, оказывая ей внимание, и быстро пошёл на выход.
— Рauvre mais fier (бедный, но гордый), — сказала вслед мне дама, но я уже не услышал.
— Что ты сказала, маман? — спросила девица.
Дама повторила, строго глядя на дочь.
— А, понятно. Фи, а с чего ты взяла, что он гордый?
— Женевьева, я учила тебя подмечать всякие мелочи? — осадила сразу же девицу мать.
— Да, маман.
— Ну, так вот, тогда давай разберём сегодняшнюю ситуацию. Тебе шестнадцать, сколько лет этим двум юношам, что сидели за соседним столиком и отчётливо непристойно глазели на тебя?
— Они не глазели, а украдкой смотрели.
— Нет, они именно что глазели, буквально прожигая на тебе дырки. Ну-ка, осмотри себя, нет нигде?
Женевьева слегка покраснела после этих слов и невольно поёжилась, но быстро овладела собой и хихикнула, сочтя вопрос очень забавным.
— Они не огневики, так я им не по глазам.
— Гм, Женевьева, веди себя прилично не только в поступках, но и в словах, и мыслях. Поняла?
— Да, маман, — скорчила обиженную гримаску девушка.
— Так вот, сколько лет этим двум юношам?
— А, ммм.
— Не мычи, ты не горничная, отвечай прямо и честно.
— Наверное, столько же, сколько и мне.
— Боже! Всевышний услышал мои молитвы! — закатила глаза вверх дама, — ты не безнадёжна, дочь моя.
Женевьева покраснела ещё больше.
— И не красней так, у тебя очень тонкая белая кожа и любой румянец сразу же становится заметен на ней.
— Я не могу приказать это своему организму! — дерзко ответила девушка.
— Учись, — спокойно сказала мать, — учись, ты должна оставаться закрытой для всех и показывать только то, что хочешь сама, а не другие. Учись контролировать не только ум, но и тело. Иначе это может плохо кончится для тебя, дорогая.
  
— Я поняла, — тихо ответила девица и опустила глаза вниз. В этот момент подошёл официант и стал расставлять тарелки на столе. Как только он ушёл, разговор продолжился.
— Итак, обоим по шестнадцать лет или около того. Кто они, из каких семей и куда едут?
— Один гимназист, а другой… другой, наверное, тоже.
— Гм, дочь моя, ты невозможна. Тут уж трудно не догадаться, ведь один из них одет в гимназическую форму какого-то губернского города, а другой… вряд ли сел с ним за один стол, если они не были знакомы. А сесть он мог только с человеком своего круга или близким к нему, хотя бы по образованию. Поэтому, судя по годам и поведению, он тоже гимназист, но другой гимназии, более элитарной, и оба окончили учебные заведения в этом году.
— Откуда ты это знаешь, маман?
— Они заказали разные блюда, это первым пришло мне на ум, но есть и другие признаки, о которых ты должна догадаться сама. Но ты не ответила на остальные мои вопросы.
— Из каких семей и куда едут?
— Да, умница, что слушаешь мать и запоминаешь, это важно.
— Оба едут в столицу, а семьи разные.
Дама, поднявшая было ложку жульена к губам, аккуратно опустила её обратно и, подхватив свежую хрустящую салфетку, лежащую рядом с тарелкой, прикрыла ей рот и от души рассмеялась.
— Ой, не могу, потрясающая дедукция! Дочь, ты бесподобна, ты произведешь фурор в учебном заведении своими умозаключениями. Берегись других девиц, они могут оказаться и поумнее тебя.
На этот раз Женевьева покраснела ещё больше, но не от смущения, а от гнева. Если бы её видели сейчас оба юноши, они залюбовались этой девочкой и влюбились в неё без памяти, так хороша она сейчас была. Глаза, горящие гневом, лучились чистым голубым огнём, тонкие брови изогнулись, став похожими на крылья хищной птицы, а всё лицо дышало огнём и пламенем.
— А ты хороша в гневе, — тут же заметила мать, — имей это в виду, пригодится. Мужчинами нужно уметь управлять, и не только любовью, но и гневом, среди них бывают и те, которым нравятся именно такие девушки, как ты сейчас.
Сдержав себя, девушка принялась молча поглощать суп, не глядя на мать. А та, видя, что дочь остыла, стала разбирать её ответ.
— Да, они оба едут столицу, иначе никогда не пошли бы в вагон-ресторан, он слишком дорогой для них, а юным организмам всё время хочется кушать. Они пришли сегодня и наверняка придут завтра. И мы придём тоже в это же время и вновь понаблюдаем за ними.
— Зачем? — коротко спросила девушка и вновь уткнулась в свою тарелку.
— Чтобы учить тебя, моя дорогая, как понимать людей. В поезде это делать лучше всего. Семьи у них действительно разные. У гордого юноши какие-то проблемы в семье, возможно, у него нет отца по какой-либо причине, или наоборот, он самый старший или самый младший в семье, на которого не хватает ни денег, ни внимания, но это, несомненно, так, а вот второй из вполне обеспеченной семьи, и он, скорее всего, дворянин. И дворянин тевтонский.
— Почему? — невольно перестала есть дочь.
— Он ругался по-немецки, и по его поведению это тоже видно. Скорее всего, какой-то захудалый барон.
— А второй, он дворянин?
— Вряд ли, но принадлежит к тем семьям, где дворяне либо были, либо есть, но он сам — нет, не похож, нет в нём ни активной деятельности новообретённого, ни чопорности потомственного дворянства, ни привычек, выработанных годами в процессе воспитания. Не похож.
— Ааа, — протянула Женевьева, — ты такая умная, маман.
— Я наблюдательная, и я аристократка.
— А они тебе не понравились?
— Они не нашего круга.
— Ну, а если бы были нашего круга?
— Дочь!
Женевьева тут же убрала взгляд, который до этого задержала на матери.