Переходы

Там действительно лежала кожаная торба, с которой Венне совсем недавно покинул аукционный зал и двинулся навстречу гибели. Я заглянул внутрь и испустил вздох облегчения, увидев тоненький томик красной кожи с вытесненными на нем золотом словами: «Воспитание чудовища. Шарль Бодлер». Мы зашагали в сторону вокзала.
Когда мы к нему приблизились, упали первые капли дождя. Входные ворота оказались закрыты, беженцы расположились на мостовой. Мадлен вытащила из сумочки билеты, переговорила с охранником, он нам открыл. Внутри было совсем мало народу и еще меньше суеты, которая до вчерашнего дня царила здесь много недель. Об отхлынувшей волне паники напоминал лишь мусор в вестибюле: одинокий носок, чайная ложка, окурки, успевший пожелтеть новостной листок, колебавшийся на ветру. К концу дня все это выметут, и все следы великого исхода исчезнут. Мы прошли мимо закрытых касс на перрон, тоже усыпанный мусором. Под крышей, над головами перепархивали с места на место несколько канареек и попугаев, наслаждаясь свободой, предоставленной им бывшими хозяевами. На самой дальней платформе пыхтел локомотив, к которому было прицеплено несколько вагонов. Я рванулся туда, в од ной руке чемодан, в другой — ладонь Мадлен, и вдруг ладонь эта выскользнула из моей. Я обернулся. На ней было то же платье, что и в день нашей первой встречи, с красными цветами шиповника.
— Что такое?
— Тебе придется ехать без меня, — сказала она. — Я не могу покинуть Париж.
— Я без тебя не поеду.
— Для тебя остаться здесь — самоубийство. У меня же нет другого выхода.
Я вспомнил слова певца из ночного клуба.
— Это как-то связано с… — Закончить фразу я не смог.
— Разумеется. Я должна оставаться с ней рядом. В определенном смысле я несу за нее ответственность. Должна за ней следовать, присматривать. Убедиться, что она не натворит новых бед.
— Ты сделала все, что могла.
— И этого оказалось мало. Я должна довершить начатое. Это мой долг. Загладить вину за нарушение Закона. Она… мой близнец, моя участь.
— Я не могу тебя здесь оставить.
— Ты должен. Должен спастись. Записать все, что знаешь про переходы, — все, что я тебе рассказала, все, что ты испытал сам, и обязательно включить в рассказ рукопись. Напиши книгу про переходы, книгу, которая напомнит тебе о том, кто ты есть, когда сам ты это забудешь. А написав, ты должен тоже совершить переход. И вот тогда, когда война закончится и Париж вновь будет свободен, возвращайся и отыщи меня. Я буду ждать.
Лишь несколько секунд назад она была так близко, а теперь — недосягаемо далеко. Видимо ощутив мое отчаяние, Мадлен прикрыла глаза, обвила руками мою шею и несколько раз поцеловала в губы, щеки, виски.
— Обещай, что все запишешь. Обещай, что не забудешь.
— Обещаю, — вставил я между поцелуями, отдававшими сандаловым деревом. — Когда мы увидимся снова?
— Если не в этой жизни, то в следующей.
Последний долгий поцелуй, и тут вопль локомотивного гудка разбил наш союз. Мадлен отстранилась, в глазах стояли слезы.
— Тебе пора, — сказала она, а я достал из кармана пиджака платок и насухо вытер ей глаза.
— Где я тебя отыщу?
— На кладбище, милый. Я буду каждый день приходить на могилу Бодлера и ждать тебя.
Локомотив вновь зашелся криком. Я огляделся. Платформа опустела, лишь кондуктор махал нам, поторапливая. Мы побежали к дальней платформе — других опаздывающих не было — и домчались в тот самый миг, когда поезд вздрогнул, оживая, и пополз вперед. Я вскочил на подножку — синий чемодан в руке, ремень кожаной торбы перекинут через плечо — и повернулся помахать ей на прощание. Она стояла недвижимо, стиснув перед собой руки. Я махал, пока она не превратилась в чернокрасную точку вдалеке, потом неохотно повернулся и пошел в вагон.
Поезд был пуст наполовину. Большинство пассажиров — хорошо одетые правительственные чиновники, возможно администраторы железной дороги, не исключено, что и дипломаты из враждебных Германии стран, среди которых наверняка затесались и шпионы, и несколько их жен: все совершали запоздалый исход на последнем поезде, уходившем из свободного Парижа. Я ни с кем не стал заговаривать из опаски, что выдам себя акцентом. Когда поезд шел через южные предместья, по пыльным окнам поползли крупные маслянистые капли дождя.
 
[405]
 Гостиничный номер 
Весь следующий день и всю ночь поезд рывками продвигался к югу: поспешал час-другой, потом внезапно останавливался со скрежетом в крошечной деревушке или на разъезде среди полей. Не было ни налетов, ни бомбежек, и все странствие приобрело оттенок нереальности — будто я уснул и видел во сне путешествие на поезде по краям, из которых загадочным образом исчезли люди. Только когда мы прогрохотали через Невер, я понял, что мы направляемся к центру страны. Весь день и всю ночь состав то трогался, то застревал. В небе висел лунный серп, поезд пересекал высокие плато, передо мной на много километров вперед расстилалось сонное сельское безлюдье. Пыхтел локомотив, покачивались вагоны, стучали колеса, убаюкивая, — я уплывал в сон и вновь просыпался. Мы проезжали через деревни, про которые я отродясь не слышал, покинутые местечки с названиями вроде Монлюсон и Юссель, Брив-ла-Гайард и Фижак. К рассвету следующего дня мы оказались на окраине Тулузы; многие пассажиры там сошли, но носильщик поведал мне через окно: поезд пойдет дальше к югу до Лурда, что в горах неподалеку от Испании, поэтому я остался в вагоне. Лурд — место паломничества, я решил, что тамошние жители проявят человеколюбие.
Лурд был под завязку забит беженцами и паломниками-католиками, распираемыми религиозным пылом. Они собрались со всех концов помолиться за Францию. Я отыскал себе комнату с маленьким письменным столом на втором этаже какого-то пансиона. Из окна видно было шпиль базилики и горы. Через несколько дней после моего приезда в газетах и по радио сообщили, что Франция будет поделена на две части: север и запад объявляются зоной оккупации, а юг и восток — нейтральной зоной с правительством в Виши, этаком курортике, напоминающем свадебный торт, который объявляется столицей нового марионеточного режима. Я подумал про свою бывшую консьержку мадам Барбье и ее мужа — туда-то они и бежали от немцев, а теперь оказались в окружении. В кинотеатре перед началом фильма показали Гитлера, который совершает объезд Парижа в компании Альберта Шпеера и прочих. На улицах тут и там стояли люди и без энтузиазма, на камеру их приветствовали. Гитлер поднялся на Эйфелеву башню и обозрел свои новые владения. Я не выдержал и отвернулся.
Все дни я писал. Записал все, что произошло с момента первой встречи с Мадлен на кладбище, лишь несколько недель тому назад; переработал записи ее рассказов. Это позволяло и вспоминать ее, и забывать. Я чурался общества других из страха привлечь к себе внимание. По утрам писал или ходил на почту, в ратушу или в полицейский участок, где подал прошение на получение пропуска: либо на выезд за границу, в Испанию, либо по железной дороге в Марсель.
В полуденные часы я блуждал по унылым холмам за городом или спускался к базилике, іде толпами собирались больные и недужные паломники — многих привозили в инвалидных креслах монахини, — они пили воду из источника, известного своими чудодейственными исцелениями. Новостей, равно как и интриг между другими эмигрантами, я избегал. В каждой газете звучали призывы, в каждой радиопередаче — судьбоносные новости, каждый стук в дверь мог стать стуком полицейского, присланного меня арестовать.
В конце августа я наконец-то получил разрешение отправиться поездом в Марсель. Неподалеку оттуда сошел, чтобы избежать полицейской проверки на вокзале. Зашагал по голым известняковым холмам, в руках — синий чемодан и торба с рукописью, и вот добрался до уклона с видом на город. Он раскинулся передо мной в свете раннего утра в ложбинке между белыми горами и бирюзовым морем. Я пошел дальше, потом доехал на трамвае до порта, вдыхая знакомые городские запахи: масла, мочи, типографской краски. Во всех гостиницах в порту мне отказали, я пошел рыскать по проулкам и переулкам и наконец получил номер в задрипанной гостиничке, выходившей на Кур-Бельсюнс.