Переходы

Ее приказ я не исполнил и пистолет не убрал. Держал его в руке, пока лакей Шанель не вывел меня из здания; сердце болезненно колотилось, и, даже оказавшись один на улице, я хотя и спрятал пистолет в карман, но из ладони не выпускал на случай преследования. Я прошел по Анжуйской и Бур-бонской набережным, свернул за угол и зашагал к собору — поначалу медленно, погрузившись в мысли. Человеку случается лишиться иллюзий столь внезапно, что мозг после этого начинает крутиться волчком. Так со мной и было на этот раз. Чего в точности я добился этой встречей? Я пришел за окончательной ясностью, той или иной; мне хватило нескольких минут, чтобы достичь этой ясности, после чего всякая ясность разбилась вдребезги. Я не приблизился к разгадке тайн убийства Венне и исчезновения Мадлен. Что до рукописи, уверен я был лишь в одном: она не в руках Бодлеровского общества. Меня перехитрили по всем фронтам. Та часть моей души, которая и так уже сильно тяготилась любовью к Мадлен, громко кричала той части души, которая все еще испытывала эту любовь: «Вот, что я тебе говорила!»
Мозг вихрился, пытаясь реконструировать события двух последних недель. Могла ли Мадлен прицельно выбрать меня жертвой своего хитроумного плана? Могла ли специально привести к книжному магазину Жакене, чтобы вовлечь в эту смертоносную игру? Или чары свои она навела на меня больше по наитию, чем по расчету? Каким бы ни было объяснение, как я мог столь бездумно на это поддаться? И если любовь ее — фальшивка, почему так саднит сердце?
Я понял: нужно забирать синий чемодан и как можно быстрее уезжать из Парижа. Это было не осуществить без посторонней помощи. Я торопливо пересек мост Сен-Луи, садик у собора, миновал собор — окна завалены мешками с песком, — прошел через пустую площадь, протолкался на бульваре через поток, стремившийся к югу, — в нем попадались военные грузовики и солдаты, спасавшиеся от нашествия пешком, — зашагал к набережной Орфевр. У ворот Дворца правосудия мне встретилась цепочка мужчин, которые выносили из кабинетов ящики и ставили на баржу. Я спросил у охранника, могу ли увидеть Массю, он позвонил и ответил, чтобы я пришел на следующее утро.
Я пересек реку и отправился к дому по улице Дантона. В стороне от бульвара Сен-Мишель на улицах было так спокойно, что эхо моих шагов отскакивало от соседних зданий. Столбы золотистого света, в которых плясали пылинки пепла, рассекали полуденную тень, в воздухе пахло сгоревшей бумагой.
Я добрался до своего дома на улице Домбаля. За углом был припаркован кабриолет «делайе», принадлежавший Шанель. Внутри никого не было. Я запаниковал, потом вспомнил, что в письме к Шанель указал имя Артура и номер его квартиры — сразу же над моей. Уже легче, подумал я, она послала ко мне своего человека, а не позвонила в полицию. У подножия лестницы я вслушался. Тишина. Поднял голову. Никаких признаков человеческого присутствия. Таиться я намеренно не стал — лестница у нас скрипит, пойду так, как ходят обычные люди. Вот только теперь я задавался вопросом: а как ходят обычные люди? Старательно изображая нормальность, я поднялся в свою квартиру, вошел. Зная, что приспешники Шанель вслушиваются, дверь запирать не стал. Снял туфли, а потом, двигаясь как можно бесшумнее, хотя сердце бухало, я взял синий чемодан, бумаги и немногие оставшиеся у меня деньги и спустился вниз через ступеньку, с чемоданом, туфлями и прочим в руках. В носках побежал по улице Домбаля, свернул направо, на Вожирарскую улицу, спустился в метро.
Остаток дня я провел в подземке, мысли неслись вскачь; я раз за разом впрыгивал в почти пустые вагоны второго класса, всякий раз убеждаясь, что меня никто не преследует, пока ближе к сумеркам не вышел на поверхность рядом с Восточным вокзалом. Пылал восхитительный закат, будто бы насмехаясь над всеми человеческими интригами. Мне известна была запущенная рабочая гостиница, выходившая окнами на канал, где немцу-беженцу предоставят постель, не спрашивая никаких документов. Похоже, постояльцев, за исключением двух скучающих молодых проституток, в гостинице не было. Я поднялся наверх в свой номер, рухнул на тощий матрас. Стены были сырыми, водопроводные трубы урчали и текли, но я, по крайней мере, сумел спрятаться, чтобы продумать следующий шаг.
 
Комната моя располагалась на третьем этаже, окнами на канал. Уснуть я не мог, сидел на подоконнике, таращился на месяц, вслушивался в далекий грохот артиллерии, разглядывал вспышки на восточном горизонте. Во тьме, сгустившейся из-за затемнения, звезды сверкали на поверхности воды так же ярко, как и наверху. Я одну за другой курил сигареты и пересматривал события этого дня, будто фильм. Сомнений не оставалось: меня загипнотизировал первоклассный гипнотизер, вот только кто им был, Мадлен или Шанель?
Особенно меня озадачивали две вещи: коварная улыбка, скользнувшая по лицу Шанель, когда я упомянул про Мадлен, и тот факт, что после нашей встречи она послала к Артуру на квартиру своего человека. На разгадывание этой загадки я потратил полпачки «Саломе», а когда ответ наконец-то пришел, чертыхнулся в собственный адрес. Я допустил серьезную тактическую ошибку. Не нужно было упоминать про Мадлен. До этого упоминания Шанель не знала, что говорить. Она заговорила, только когда я назвал имя Мадлен. А что бы она сказала в противном случае — если бы я сам не испортил себе игру? Я этого никогда не узнаю. Но сам факт, что после встречи она отправила своего приспешника меня разыскивать, содержал в себе некий ключ. Да, я навел на нее пистолет, но если бы ее это встревожило, она могла просто вызвать полицию. Тот факт, что она этого не сделала, подтверждал: ей есть что скрывать.
Добыча скудная, но ведь пища любви эфемерна: намеки, наития, невнятные догадки — ей этого довольно. Если реальности случается прорвать тонкую ткань томной любовной фантазии, довольно малейшего проблеска надежды, чтобы нити сами собой сплелись снова. В сочетании с тем, что я видел — рукопись, модель парусника, и с тем, что я услышал от Массю, — память об этой улыбке пятнала логичность доводов Шанель. Вносила элемент сомнения. А этого тусклого проблеска сомнения было достаточно, чтобы мой заходящийся криком стыд умолк и зазвучал иной голос — голос надежды и любви к Мадлен, который продолжал беседовать с ней и после ее исчезновения. Первая моя ошибка состояла в том, что я утратил надежду — отвел свои глаза от глаз Мадлен в тот самый миг, когда можно было раз и навсегда ответить на главный вопрос: правда все ее истории или нет? Я курил в темноте «Саломе», и ничего мне не хотелось так сильно, как отыскать ее снова, заглянуть ей в глаза и раскрыть их тайну.
Я очнулся от беспокойного сна в облаке дымчатого света. Небо пятнали сполохи необъяснимого оранжевого тумана, в ноздрях саднило от бензиновой вони. Я рассчитался за ночлег и, прихватив чемодан, зашагал к Дворцу правосудия. Все прохожие двигались к югу, у всех был при себе багаж. Я выполнил то, о чем просил Массю, и даже если я и не выяснил ничего для него полезного, он обязан как минимум вернуть мне записную книжку — а может, удастся вытянуть из него еще одно одолжение.
Охранник на входе позвонил в Brigade Speciale, потом кивком позволил мне войти. Другой охранник меня обыскал, конфисковал пистолет. Меня провели в кабинет Массю, он держал в руке телефонную трубку, поглаживал усы и слушал голос на другом конце провода. В углу грудой валялись одеяла — видимо, там он спал; моя записная книжка лежала, раскрытая, у него на столе. Он жестом предложил мне сесть.
— Разумеется, mon general. Считайте, что сделано. — Он повесил трубку, глянул на меня с видом покорности судьбе. — Правительство растворилось в воздухе. Грабят магазины. Власть перешла к военным. А немцы всего в сорока километрах. Будут здесь со дня на день. Париж объявят открытым городом.
— Почему?
— Потому что нет смысла его оборонять, он уже потерян, — ответил комиссар.
— Что это за оранжевый дым?
— Военные, отступая, поджигают бензохранилища. — Он взял мою записную книжку и, переворачивая страницы, каждый раз облизывал указательный палец. — Для вас, месье, в ближайшее время станет очень опасно.