Переходы

 Мой котик, подойди, ложись ко мне на грудь,
 Но когти убери сначала.
 Хочу в глазах твоих красивых потонуть —
 В агатах с отблеском металла[2].
А потом мы отправлялись на утреннюю прогулку.
Немецкая военная машина катилась вперед, задерживаясь с прибытием в Париж, поскольку подминала под себя остатки французской и английской армий, прижатых к Ла-Маншу. Ток людей, направлявшихся по бульварам к югу, делался все плотнее, ток людей по другим улицам ослабевал, и что ни день, все больше магазинных витрин скрывалось под ставнями.
В следующую субботу днем в дверь мою постучал Артур. Мадлен дремала на кровати, я вышел на лестничную площадку. Думал, что он пришел справиться насчет нашей традиционной воскресной партии в покер — я о ней напрочь забыл, — он же вместо того сообщил, что уезжает. Его состоятельная английская подружка умудрилась приобрести автомобиль, они едут в Бордо.
— Если хочешь присоединиться, место есть.
— Я не хочу уезжать.
— Французы, по сути, капитулировали, ты ведь в курсе? — осведомился он, ухватив меня за руку. — Немцы будут здесь через неделю-другую.
Я поколебался, чувствуя, как глупо отказываться от этого спасательного круга — возможности, за которую любой другой не колеблясь отдал бы целое состояние.
— Я не готов.
— Понятно, — произнес он, на миг потупившись, прежде чем вновь воспрянуть и хлопнуть меня по плечу. — Ну ладно, еще когда-нибудь увидимся, не сомневаюсь. Если доберешься до Марселя, ищи меня в отеле «Сплендид».
Мы обменялись рукопожатиями, и он исчез — помчался вниз, перепрыгивая через три ступени. Я вернулся в квартиру и увидел в своей постели Мадлен — она сонно повернулась в мою сторону.
— Кто там приходил? — спросила она.
Я пересек комнату, присел на другую сторону кровати, сжал ее руку.
— Никто.
В этот день Мадлен продолжила рассказывать историю альбатроса, а на следующий закончила ее. Чем ближе она подходила к финалу, тем труднее ей было игнорировать тот факт, что нас разделяет пропасть неверия. Развязка саги оказалась первостатейным параноидным бредом, в котором фантазии Мадлен так тесно переплелись с реальностью, что трудно было представить, как она хоть когда-то выберется из этой паутины. С ее слов получалось, что Габриэль Шанель, лучше известная как Коко, портниха из высшего общества, жившая в отеле «Ритц», была одновременно президентом Бодлеровского общества — и между ними много десятилетий не стихало свирепое соперничество. Мадлен была убеждена, что Шанель жаждет ее смерти, что аукцион по продаже рукописи Бодлера — часть зловещего замысла, а рукопись — приманка с целью заманить ее в ловушку. Когда она закончила, я был так ошарашен, что даже не мог смотреть ей в глаза. Она, видимо, почувствовала мое отчаяние.
— Так почему бы не попробовать? — спросила она.
— Что попробовать?
— Совершить переход.
Я тяжело вздохнул.
— Мне это не представляется разумным.
— Почему?
Я ни разу не оспорил ее слова — да и какой смысл? Могло же быть хуже — она, в конце концов, например, не была фашисткой. Среди моих друзей были такие, кто верил в Бога, загробную жизнь или сталинизм, — к убеждениям Мадлен вполне можно было отнестись с терпимостью.
— Ну, во-первых, вряд ли ты захочешь оказаться в этом теле. — Я указал на себя. — Я от этого явно выиграю, но в отношении тебя это несправедливо.
Раздался ее характерный долгий горловой смешок.
— Я тоже не хочу оставаться в твоем теле. Последует обратный переход.
— А это возможно?
— Разумеется. Я все устрою.
— Мне казалось, переходы бывают только в одну сторону.
— Для меня оно по большей части так и было. Но существует несколько видов перехода. Есть слепой — впоследствии ты понятия не имеешь, что произошло. Есть полный, когда переход осуществляется так, что ты каждый момент полностью осознаешь происходящее.
Она начинала меня пугать.
 
— Не очень мне эта мысль нравится.
— Ты боишься оказаться в женском теле? — поддразнила она.
— Я запросто сумею быть женщиной.
— Это тебе так кажется. — Она улыбнулась, слегка наклонила голову. — Ну, что скажешь?
Я уже много дней мучился этой дилеммой — до нынешнего момента гипотетической. С одной стороны, я думал, что несостоявшийся переход может вернуть ее к реальности, с другой — тревожился, что она может свихнуться окончательно, когда выяснится, что ее сложно устроенный вымысел — обманка; она может обидеться, и я больше никогда ее не увижу. Тут я вдруг понял, что больше эта шарада не может продолжаться ни минуты, и если я откажусь от приглашения, то и сам стану соучастником этого бреда. Мы лежали на кровати. Я подсунул подушку под голову, Мадлен лежала на спине. Глаза наши встретились. Я невольно передернулся при мысли, что позволил себя в это втянуть, но через несколько секунд все тело вдруг начало приятно покалывать. Это, раньше говорила мне Мадлен, — первое шевеление души, которое люди неизменно ощущают, глядя друг другу в глаза. Она считала, что латентная способность к переходам заложена в каждом, просто навык утрачен. Вот почему, утверждала она, смотреть другому человеку в глаза — такое сильное, а порой и опасное переживание: взгляды встречаются и заставляют необученные души шелохнуться. Я же, глядя ей в глаза, предпочитал считать, что тут дело просто в любви. Какие беды выпали на ее долю, гадал я, — долю, о которой я, несмотря на все ее рассказы, знаю так мало? Мне она казалась человеком, сломленным тяготами и одиночеством, из тех, которые ведут на улицах безответные разговоры, зачастую горько сетуя на кого-то, существующего только в их воображении. И вот, пока я глядел ей в глаза, ощущая по всему телу приятное покалывание, меня вдруг захлестнула безграничная нежность к этой женщине, к ее израненности. Все ее истории — прикрытие, камуфляж, фасад. А под ними — глубоко, возможно, необратимо заплутавшая душа. Печаль накрыла меня с головой, образ ее расплылся, я отвел взгляд.
— Что такое? — спросила она.
— Отвлекся. Думал про завтрашний аукцион.
Ближе к ночи Мадлен, как всегда, оделась и ушла. Прежде чем покинуть квартиру, она поцеловала меня с особой нежностью. Я подумал, что она пытается залатать невнятную брешь, возникшую между нами, но на следующее утро, проснувшись и обнаружив, что ее рядом нет, я понял, что это было на самом деле. Она прощалась. Впрочем, она оставила мне подарок. На прикроватной тумбочке лежал ее пистолет.
Нет у меня желания воспроизводить муки, которые я пережил в то утро. Достаточно сказать, что я не отправился на обычную утреннюю прогулку — терзания стерли во мне все понятия о времени. Пришлось очень спешить в особняк Друо на другом берегу реки — с собой я нес восемьсот семьдесят три франка в банкнотах и монетах, все свои сбережения; они позвякивали в карманах брюк. Я сел на метро, вместо того чтобы пойти пешком, как оно мне было предпочтительнее, поскольку на поверхности земли облав было избегать проще, чем под землей. В вагоне второго класса было почти пусто, казалось, что на дворе воскресенье, а не понедельник.
Миновав арочный угловой портал особняка Друо, я вступил в мир приглушенных звуков, пурпурных ковров и высоких потолков — он нашептывал обещания эстетических услад. Я часто бывал здесь на аукционах, всегда в качестве зрителя. Всякий раз, посещая этот элегантный базар, где торговали драгоценным и изысканным, я испытывал один и тот же привычный азарт. Десятый номер находился на верхнем этаже. В просторном зале было всего человек десять, включая аукциониста Биньона и его ассистентов — они угрюмо дожидались, когда часы на стене пробьют два и можно будет начинать. Биньон стоял на кафедре, поигрывая молотком, как судейским жезлом; на нем был добротный темный костюм; этот господин с трудом скрывал свое недовольство малочисленностью аудитории: несколько пожилых зевак, рассевшихся тут и там, группками или поодиночке.