Герой. Бонни и Клайд: [Романы]

— А-а-а-а... — закричал Берни и сорвался.
Эвелин и Джой с помощью полицейского в отчаянии прорывались сквозь толпу. Наконец, им удалось добраться до отеля. Сейчас что-то произойдет, что-то очень страшное. Люди вокруг них в ужасе кричали и плакали. Эвелин с Джоем посмотрели наверх и увидели, как Берни пошатнулся на карнизе, извиваясь всем телом, и упал.
— О Боже, Берни! — из груди Эвелин вырвался страшный вопль.
— Папа! — закричал Джой с искаженным от ужаса лицом. Ни один из них никогда не любил Берни больше, чем в эту минуту.
Гейл, объятая ужасом, в полном оцепенении приникла к окну. Для нее все происходящее не было сенсационной историей, для нее это была борьба не на жизнь, а на смерть, на исход которой не могли повлиять сотни снимающих ее камер. По крайней мере, для одного из находящихся на карнизе эта борьба закончится поражением.
Берни ла Планту казалось, что он летит в пустоту. Инстинктивно его тело отчаянно извивалось, а руками он старался ухватиться за что-нибудь. Берни зацепился пальцами за карниз, ухватился за него изо всех сил, и повис на пятнадцатиэтажной высоте. Джон Баббер замер и потянулся к нему.
— Остановись, приятель! — предостерег его из окна пожарник. — Ты не сможешь ему помочь.
Плечо у Берни страшно болело, потому что принимало на себя тяжесть всего тела. Пальцы начинали скользить. Он поднял глаза и увидел прямо перед собой лицо Джона, и Джон заметил мольбу в глазах Берни: Не дай мне умереть.
Джон понимал, что Берни ла Плант сейчас на волосок от гибели, с жизнью его связывала единственная ниточка — нетвердая хватка одной лишь руки. И одна мыслишка промелькнула, не могла не промелькнуть в его голове. Жизнь могла бы быть гораздо проще без Берни ла Планта. И Джону тогда ничего не придется делать. Нужно только сейчас не делать ничего, просто не протягивать ему руку...
Та же мысль пришла в голову и Берни ла Планту. Если Джон Баббер не вытащит его...
— Оставь его! — кричал пожарник. — Он утащит тебя за собой! — Он бросил Бабберу спасательную веревку.
Из губ Гейл вырвался немой крик. Из глубины памяти всплыли слова, которые недавно говорил ей... кто? Ах да, она вспомнила. Уоллес говорил ей в студии после самоубийства Джеффри Броадмена:
— Никогда не протягивай руку! — кричал Уоллес Гейл. — Если ты протянешь руку, тебя потянут за собой.
— Нет! — безмолвно просила Гейл. — Нет, Джон, прошу тебя!
Пожарник продолжал протягивать Бабберу спасательную веревку.
— Хватайтесь! Спасите себя. Вы не сможете помочь ему, он утащит вас за собой!
Джон Баббер не обращал никакого внимания на пожарника. Он сел на карниз и прислонился к зданию, не спуская глаз с Берни ла Планта. Пальцы у Берни все больше соскальзывали, и от страха он потерял дар речи, оглох и ничего не видел перед собой. Его пальцы настолько онемели, что он почти не ощущал их, но что-то говорило ему о том, что они скользят все больше и больше. И вдруг, когда Берни ла Плант уже совсем был готов разжать руку, Джон Баббер схватил его за запястье. Сила одного объединила двоих. Рука Баббера изнемогала под страшной тяжестью, и ему стоило огромных усилий держаться самому. Он откинулся назад, одной рукой из последних сил стараясь упереться в карниз, а другой — удержать руку Берни. Баббер стиснул зубы и напрягся изо всех сил. Берни в отчаянии поднял глаза, и их взгляды встретились.
— Я сейчас накину на вас веревку, — кричал пожарник. Он выполз из окна и стоял на карнизе со спасательной петлей в руках.
— На него накидывайте веревку, — еле слышно произнес Баббер, с искаженным от напряжения лицом.
— Ему вы не поможете, он утянет вас за собой,
— опять предупредил пожарник.
— Если... он... упадет..., то и я с ним, понятно? — с трудом выговорил Джон. — Накиньте на него веревку.
— Понял, сэр.
Пожарник уловил героическую ноту в голосе Джона. Если Джон Баббер может спасти Берни ла Планта, то почему же не попытаться это сделать бригаде пожарных?
Менее чем через два часа после начала этих драматических событий известия о них уже облетели все местные средства печати, радио и телевидения и с невероятной быстротой распространились по всей Америке. Все остальные передачи откладывались, чтобы передать эти важные новости. Со времен Руби, Освальда и Нейла Армстронга не было на экранах телевизоров более захватывающих зрелищ. Для телевидения это был звездный час, когда весь отснятый материал шел непосредственно в эфир.
 
Оператор Четвертого канала Чаки снимал прямо с крыши, найдя там наилучшую точку для съемок. Ему удалось отснять совершенно потрясающие, волнующие кадры, когда Баббер протянул руку и схватил ла Планта за запястье; объятое ужасом лицо Берни и его умоляющие глаза, его тело, повисшее в воздухе, на высоте пятнадцати этажей. Чаки был очень доволен собой, но он был бы рад вдвойне, если бы узнал, сколько народу смотрело снятое им! Когда он брал крупным планом лицо Берни, испуганное выражение заполняло все экраны Америки.
В «Шэдоу Лоундж» Чик смотрел по телевизору на Берни. Видела Берни и Донна О’Дей в своей спальне. И Уинстон, и судья Гойнз, сидя на своем кожаном стуле, видели Берни ла Планта. И ни один из них не верил своим глазам. В полицейском участке Эспиноза, Варгас, Мендоза и инспектор Дейтон видели Берни, и в тюрьме, где Берни нарисовался законченным придурком, другие заключенные узнавали его по телевизору. Вот он, Берни ла Плант, один из величайших неудачников на свете, собственной персоной, рядом с Джоном Баббером, героем, спасшим рейс 104!
Берни ла Плант?
Пожарник захватил Берни в спасательную петлю, но Баббер все еще крепко держал его за запястье.
— Все хорошо, дружище. Держись за меня, — просил он.
Берни ла Плант с благодарностью смотрел в глаза Джону Бабберу:
— Да т-ты... т-твою мать... с-с-святой, Джон.
И он был убежден в этом.
  
 ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
 
В конце концов Джон Баббер и Берни ла Плант благополучно оказались в холле отеля. К ним тут же бросились врачи, чтобы измерить им давление и проверить пульс. И, как только врачи признали их здоровыми, к ним тут же устремились теле-и радиорепортеры, операторы, фотографы, требуя от них подробностей. У Баббера попросили, чтобы он устроил пресс-конференцию. Ему задавали миллион вопросов, но больше всего всех интересовало, кто такой этот Берни ла Плант и что у него общего с Джоном Баббером. О чем они говорили, сидя на карнизе? И у всех на устах был один и тот же вопрос: почему такой герой, как Джон Баббер, хотел совершить самоубийство?
Баббер попытался спокойно, тщательно подбирая слова, «правдиво» выразить свои чувства.
— Я пережил ужасные минуты слабости, — сказал он в микрофон, и люди слушали его, затаив дыхание. — Я ощутил... если это можно назвать так... бремя славы, признания... и я чувствовал, что я недостоин всего этого... всеобщего поклонения... поэтому в отчаянии вышел на карниз с намерением прыгнуть. Сделав это, я подверг риску жизнь полицейских и пожарных, не говоря уже о жизни моего дорогого друга Бернарда ла Планта.
Упоминание имени Берни вызвало небольшое оживление среди работников прессы, которые тут же с разных концов комнаты начали выкрикивать свои вопросы.
— Кто такой Бернард ла Плант?
— А вам известно, что ла Плант закоренелый преступник?
— Что у вас общего с Бернардом ла Плантом?
Прежде чем ответить, Джон Баббер глубоко вздохнул.
— Бернард ла Плант — мой близкий друг, который в трудную минуту, с риском для жизни, пришел ко мне на помощь...
Из всех профессиональных журналистов, находившихся в комнате, только Гейл Гейли хранила молчание. У нее было много вопросов к Джону Бабберу, но пока она молчала, решив сначала послушать, что он скажет. Она стояла, прислонившись к одной из дальних стен комнаты, и не сводила глаз с Джона. Самые разные мысли и подозрения роились в ее голове, мучили ее.