Герой. Бонни и Клайд: [Романы]

— И что она ответила, когда ты сказал ей? Что это противоречит моему мировоззрению, не согласуется с моей религией, да? — это было очень похоже на Эвелин ла Плант, Берни не упрекал ее, памятуя о том, чего только ей не пришлось натерпеться с ним. Но теперь ему нужно сообщить сыну главное.
— Да, знаешь, Джой, мы как-нибудь потолкуем с тобой об этом, как мужчина с мужчиной. Но мне сейчас нужно ехать... в эту проклятую деловую поездку... Какое-то время... мы с тобой не сможем видеться. А ты слушайся маму. Она умная женщина, да, очень умная и знает, что для тебя лучше... Нет, нет, нет! Да не в том дело, что я не хочу тебя видеть или я тебя не люблю. Я люблю тебя! Я совсем не хочу уезжать в эту командировку, но я должен ехать! Ты станешь взрослым и ты поймешь, что все эти чертовы... прости меня за грубость... дела, этот бизнес... Ты напомнил мне об этом «герое», и вот, когда ты вырастешь, ты поймешь, что жизнь очень сложная штука и к тому же очень странная. Жизнь может так иногда повернуться, что люди становятся совсем другими, не такими, какими кажутся. Когда взрослеешь, начинаешь это понимать.
Внезапно Берни понял, что вместо Джоя у телефона Эвелин.
— Что? Я говорил с Джоем.
— Твой сын действительно хочет тебя видеть, — ледяным тоном заявила его бывшая жена. — Если ты сейчас его подведешь после того, как снова появился в его жизни...
Ее слова как бритва резанули Берни по сердцу.
— Эв, ты должна понять! — закричал он. — Я должен ехать в эту проклятую командировку. Нет, подожди минуту, не вешай трубку, Эв, дай я скажу хоть слово, о’кей?
По ее молчанию он понял, что Эвелин слушает его. Берни с трудом выдавил из себя следующие слова:
— Я знаю, что иногда вел себя как последний дурак, я знаю. Ты была мне всегда хорошей женой. Я знаю, что я сам все испортил. Да, испортил все! Я просто хочу, чтобы ты знала, что я понимаю это, вот и все. А теперь мне пора ехать. Да, деловая поездка. Да, надолго, да...
Он повесил трубку. Ему больше нечего было сказать.
Эвелин ла Плант стояла и смотрела на умолкнувший телефон. Она была ошеломлена словами Берни и, более того, ошеломлена искренностью, которую в них услышала. Неужели это Берни ла Плант? С каких это пор он так переменился?
Рассказ о подлом воришке, который решил нажиться на людях, которым спас жизнь, стал бы настоящей сенсацией. Кроме того, дело о кредитных карточках тоже было покрыто мраком, и Гейл решила эту тайну раскрыть.
Взяв в охапку Чаки с его видеокамерой, она помчалась на служебной машине Четвертого канала к Берни домой. Кто знает? Ведь Гейл — замечательный репортер, и, быть может, ей удастся выяснить недостающие детали, связанные с ограблением, — думал инспектор Дейтон.
Дверь подъезда, в котором жил Берни, была незаперта; сам подъезд, с облупившейся краской и побелкой, освещался тусклой лампочкой, но Гейл все же удалось при таком освещении найти в дальнем конце коридора первого этажа дверь с табличкой: «Управляющий». Она позвонила. Дверь приоткрыл Уинстон, но только насколько позволяла цепочка.
— Что вам нужно?
— Здесь живет Берни ла Плант? — спросила Гейл.
Толстяк с отвращением присвистнул, как будто выплевывал Берни изо рта.
— Ла Плант! Этот дурак! Мне плевать на него! Эй! — он вгляделся в Гейл сквозь щель. — Это вы? Репортер с телевидения! Сама лично!
— Да, мы с Четвертого канала. Нам нужен...
Уинстон сиял от радости. Сама Гейл Гейли с
Четвертого канала! Невероятно! Какая честь для Берни ла Планта! Он теперь знаменитость? Из-за украденной краски?
— Мы не смогли разыскать его имя на двери или на почтовом ящике, но... — начала Гейл.
Уинстон рад был услужить ей. Он кинулся в дверь перед знаменитой звездой, не переставая болтать:
— Не высовываться — вот его главный лозунг. Поэтому он нигде и не ставит свое имя. Пойдемте со мной я вас проведу.
— Может, позвонить ему сначала, чтобы предупредить о том, что мы приехали?
Но Уинстон не захотел. Он горел от нетерпения выложить все, что он знал о Берни, телевизионному репортеру. И, может быть, тогда он сможет увидеть себя в шестичасовых новостях.
 
— Он чаще всего не открывает дверь, даже если и дома. И знаете, почему? Боится налоговой инспекции. Я не хочу сказать, что он нарушает закон, но это полное ничтожество. У него и друзей-то нет. Ну кто захочет связываться с такой тварью, как ла Плант? Я думал, он сделал мне любезность, продав свой телевизор, а он обманул меня. Вы знаете, какого цветг кожа на моем телевизоре? Фиолетовая! Вот какого цвета кожа на телевизоре, который продал мне Берни ла Плант!
Они долго пробирались к квартире 5А, и наконец оказались перед дверью, за которой жил Берни. Уинстон забарабанил что было силы кулаком в дверь:
— Бернард! Бернард! Эй, Ла Плант! Открой дверь! Тут к тебе приехали с телевидения, тебя ждут деньги, слава и богатство! Открой дверь, Бернард!
Но никто не отзывался.
— Или его нет дома, или он не хочет открывать, или... может быть, этот глупый подонок покончил с собой? — сказал Уинстон. Он снял с пояса связку ключей, нашел в ней ключ от квартиры Берни и начал отпирать дверь. — Он очень расстроился тут на днях из-за приговора. Он садится в тюрьму.
Когда дверь, наконец, открылась, Уинстон с любопытством спросил у Чаки:
— Это что у вас, камера, да? Если он покончил с собой, вы сможете сразу заснять его.
Они вошли в квартиру, и первое, что бросилось Гейл в глаза, этот множество коробок, сваленных в узкой передней, отчего вход сделался еще уже. Здесь, казалось, на несколько поколений было запасено дезинфицирующих средств, жидкого мыла для чистки ковров, зонтиков, краски и других вещей, без сомнения, украденных, как и ее кредитные карточки. Наглядное доказательство тому, что они имеют дело с подонком и мерзавцем.
Из передней они прошли в неприглядную комнату с разбитой мебелью. Уинстон опередил их и заглянул в спальню. На столе стояла фотография в дешевой рамке. Заинтересовавшись, Гейл взяла ее со стола и начала внимательно разглядывать. На ней были сняты мужчина с мальчиком в зоопарке — обычный снимок, сделанный «Полароидом», какие часто продают туристам. Мужчина был невысокого роста и худощавый, такой же и мальчик. У мужчины темные волосы и большие черные глаза, и у мальчика тоже. Но на этом сходство кончалось. У мальчика взгляд светился невинностью, в то время как выражение лица мужчины можно было назвать не иначе, как скрытным. И у него на морде было написано, что он вор, хотя трудно было представить его себе как главаря преступной группы. И все же очень подозрительна его связь с ее кредитными карточками! Тут даже репортерская интуиция Гейл была загнана в тупик.
Должно быть, это Берни ла Плант со своим сыном. Гейл Гейли смотрела в лицо своему спасителю, настоящему герою, спасшему рейс 104, но не узнавала его. Для нее это было лицо незнакомца, и не очень-то приятного.
— Неудачно, никакого трупа не видно, — объявил Уинстон, выходя из спальни. Он казался разочарованным. — Наверно, вам нечасто выпадает возможность заснять труп, пока до него еще не добралась полиция. Эксклюзивный вариант.
— Вы не возражаете, если мы подождем его здесь, мистер Уинстон? — приятным голосом попросила Гейл.
— А что, он в суд на меня подаст за это? — со злобным смешком пробормотал Уинстон. — Вы имеете право, вы репортеры, — он ушел, закрыв за собой дверь.
— Мы будем ждать его здесь? Может быть, его придется дожидаться несколько часов? — спросил Чаки.
Гейл с любопытством разглядывала комнату: «Не знаю, но у меня такое чувство, что этот тип важен каким-то образом для нашей передачи».
Чаки снял с плеча камеру.
— Послушай, ты, конечно, думаешь о своей карьере, а у меня дома жена и дети, и я не собираюсь здесь торчать до полуночи.
Гейл криво усмехнулась.
— Чаки, ты везучий, ты даже не знаешь, какой ты везучий!
Решившись, наконец, сесть на жалкий диван, Гейл плюхнулась на него, но тут же вскочила, вскрикнув от боли.