Герой. Бонни и Клайд: [Романы]

Берни отряхнулся и сердито огрызнулся:
— Все это чушь.
Более высокий полицейский положил руку на плечо Берни и слегка подтолкнул его в сторону от двери.
— О’кей, приятель, так, значит, ты не герой, — мягко сказал он. — Ничего в этом страшного нет.
Никому не нужный, униженный, гонимый всеми, вне себя от горя, отчаяния и гнева, Берни ла Плант бродил по улице в поисках какого-нибудь укромного места, где бы можно было зализать свои раны.
  
 ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
 
Круговерть ночного кошмара продолжала набирать скорость. Джон Баббер решил, что никогда не сможет избавиться от него. За несколько дней он превратился из бездельника в героя, потом в сюрприз для репортеров, потом в героя войны, объект поклонения, а теперь он должен воспроизвести на экране самую большую ложь из всех, какими когда-либо кормили американцев. Сколько он еще сможет выдержать?
Ему следовало сначала все хорошо обдумать. Может, воспользовавшись случаем, прикарманить несколько долларов и кануть в неизвестность? Но когда Джон понял, что так у него ничего не получится, он подумал: почему бы ему не попытаться сделать людям добро? Почему он не может использовать положение, мимолетную славу, чтобы вселить в людей надежду? Мы все герои, мы должны быть героями, просто чтобы выжить. Но поскольку это очень трудно, наша любовь друг к другу и взаимопомощь облегчают дело. Эта мысль едва ли была нова. Некто более великий, чем Джон Баббер, проповедовал эту истину две тысячи лет назад, и весь мир слышал ее, а потом забыл.
Но теперь совсем не было времени на подготовку; события так молниеносно сменяли друг друга, что Джон не мог видеть конец. Одно дело — оступиться, даже попасть на обложку журнала «Тайм», и совсем другое дело — взять на себя ответственность за судьбы людей, подставить свое плечо отчаявшимся. Джон Баббер был человеком, а не богом. И вопреки тому, что писали о нем заголовки газет и журналов, он не умел творить чудеса.
Его собственные чувства также выходили из-под контроля. Чем больше времени он проводил с Гейл Гейли, тем больше сближался с нею, росла его привязанность к ней, угрожая поглотить все его чувства. Он не решился бы назвать это любовью, даже про себя, хотя ни одно другое слово не могло точнее описать его чувства. Джон понимал, что чем больше он увязает в этой ужасной лжи о его героизме, тем глубже роет себе могилу, и тем хуже будет расплата. Как он может мечтать о такой женщине, как Гейл, когда он стоит на краю пропасти? Кроме того, Джон не собирался тащить Гейл — первую из поверивших ему — в пропасть следом за собой.
Берни ла Плант тоже чувствовал себя как в аду.
Какой-то умный дьявол специально для Берни изобрел загробную жизнь — место, где полыхает огонь и где живут лишь два человека: он сам и этот идиот Джон Баббер. Берни и шагу не мог ступить, чтобы не увидеть перед собой лицо Джона Баббера, не услышать его имя. Повсюду на первых страницах газет красовался его портрет; журнал «Тайм» поместил его на обложке вместе с легендой об «Ангеле, спасшем рейс 104». Берни казалось, что каждый второй на улице и в автобусе носит футболку или рубашку с портретом Баббера. По радио передавали песни о Баббере; в первый раз в жизни Берни обрадовался тому, что продал свой телевизор и не должен теперь видеть физиономию Баббера по всем каналам.
И все это — да, даже обложка проклятого «Тайма» — могло принадлежать ему, Берни ла Планту.
К дьяволу все. Что же оставалось Берни? Только две вещи: вынесение приговора и тюрьма. Завтра он должен явиться в суд, где судья Гойнз скажет ему, сколько лет своей жизни он будет отрезан ото всего, что знает и любит. На него наденут наручники и выведут из зала суда, отведут в тюремную камеру, и повернется ключ в жизни Берни ла Планта.
Больше всего ему будет не хватать Джоя. В своих мыслях он все чаще возвращался к мальчику. Он не увидит, как Джой вырастет, он не будет рядом в важные моменты жизни Джоя, например, во время конфирмации, причастия, окончания средней школы. Он больше не пойдет с сыном в зоопарк: к тому времени, как Берни выпустят, Джой будет уже слишком взрослым для зоопарка. Эта мысль привела его в отчаяние. Некоторое время Берни обдумывал мысль о том, чтобы все бросить и убежать, не явиться в суд, уехать из города и начать где-то новую жизнь под вымышленным именем. Может быть, во Флориде, там хорошо и тепло, нет этой проклятой, характерной для среднего Запада зимы, когда ледяной ветер, дующий с озера, пробирает тебя до костей. Да, конечно, он мог бы отрастить бороду. Кому охота искать под его бородой жалкого мошенника Берни ла Планта?
 
Но он не решился бы удрать из города. Во-первых, потому, что его все равно схватят, ведь с помощью этих полицейских компьютеров можно узнать все обо всех. Ты можешь убежать, Берни, но спрятаться тебе не удастся. А главное, почему не избежать тюрьмы, так это потому, что Донна О’Дей заложила свою машину и компьютер, чтобы уплатить залог за него. Он должен ей двадцать пять тысяч долларов и, поскольку у Берни, как обычно, не было денег, он знал, что такой долг не в состоянии вернуть.
Измученный и в совершенно расстроенных чувствах, Берни ла Плант притащился в «Шэдоу Лоундж». Куда еще он мог податься? Чик — одна из неизменных величин в этой постоянно меняющейся жизни — находился, как обычно, за стойкой бара.
Берни миролюбиво поднял руки.
— Я не буду на тебя в обиде, если ты выкинешь меня отсюда. Но я не хотел тогда подставлять тебя. Ты уж извини.
— Я и не собираюсь выкидывать тебя, Берни, — спокойно ответил Чик.
У Берни на лице было написано поражение и крушение всех планов и надежд, что было так непохоже на него. Этот невысокий человек всегда был с избытком наделен нервной энергией, в уме он всегда обдумывал- очередную сделку. А нынче он что-то слишком тихий. Чик налил ему стакан «7+7» и поставил на стойку бара перед Берни.
— Спасибо, Чик, я с удовольствием выпью, — тихо отозвался Берни. Он пил медленно, растягивая удовольствие. Обстановка в баре действовала на него успокаивающе, и если какое место можно было считать для Берни ла Планта домом, то этот бар, вероятно, был одним из таких мест.
Между тем по телевизору в баре, всегда включенному, начали передавать последние новости.
Оказалось, Джон Баббер, герой, спасший рейс 104, сегодня утром совершил чудо в детской больнице. Мальчик, жертва автомобильной катастрофы, многие месяцы находившийся в коматозном состоянии, внезапно вышел из него менее чем через час после того, как Баббер поговорил с ним.
— Врачи считали мальчика обреченным и не имеющим шансов остаться в живых, а теперь он начал медленно, но уверенно поправляться, — улыбаясь, сказал диктор. Камера показала крупным планом сначала Баббера, затем мальчика. Храбрый маленький Аллен, все еще под капельницей, уже лежал с открытыми глазами и даже улыбался репортерам.
— Какой мужик, да! — с чувством восхищения сказал Чик, качая головой. — Вьетнам, авиакатастрофа, а теперь чудеса творит.
Берни кивнул. Весьма странно, но последнее деяние Баббера даже не ранило Берни, а показалось ему где-то... неизбежным. Он сидел, глубоко задумавшись, и впервые в жизни Берни ла Плант пытался постичь нечто большее, чем он сам.
— Чик, — произнес он наконец после долгого молчания, — что бы ты ответил, если бы я сказал тебе, что я вбежал в горящий самолет, спас людей и рисковал своей жизнью?
— Как герой Баббер?
Берни кивнул.
— Да, что-то в этом духе.
Чик казался озадаченным.
— Ну... а... что я должен ответить? Это что, загадка?
— Понимаешь, если бы я рассказал тебе такое, ты бы мне поверил? — он смотрел на Чика в ожидании ответа.
Чик серьезно обдумал свой ответ. Берни оказался прав: он бы не поверил ему. Чик осторожно подбирал слова, чтобы не обидеть Берни.
— Это же ясно, как день, Берни, — ответил, наконец, Чик. — Ты бы не сделал это. Не обижайся. Я бы тоже... Ты понимаешь... этот Баббер... это особый тип человека, героический тип. Ты и я... мы не герои. Это не в нашей природе. Это не значит, что мы плохие люди. Просто у нас нет наклонности к этому. А зачем тебе это?