Провожая солнце (СИ)

Всё это изначально было каким-то странным, глупым, неправильным. На тот момент я провожал Наташу домой почти каждый день, и она даже разрешала мне нести её портфель, но не брать её за руку — она не любила прикосновения, и те минуты, когда мы, переступая через лужи, шагали к её дому, я был по-настоящему счастлив. Мне не нужно было разговоров, не нужно было поцелуев на прощание, не нужно было долгих и крепкий объятий, просто идти рядом с ней, запоминая каждое её движение, каждый шаг, каждый выдох. Я хотел, чтобы она навсегда осталась в моей памяти, поселилась где-то глубоко в моём сердце, так, чтобы я уже никогда не мог её потерять. Той осенью я мог только мечтать о том, чтобы быть ей кем-то большим, чем просто мальчкиом, который провожает её до дома каждый день кроме среды — в среду она уходила раньше всех, не оставалась на физкультуру. Но со временем всё стало меняться. Золотая осень, с горящими листьями на деревьях, гроздьями рябин, прозрачными лужами и редкими солнечными днями ушла, уступив место ещё более холодной, с инеем на веточках деревьев, гнилыми листьями под тонким слоем снега, скользкими дорогами, посыпанными песком, короткими днями и длинными, тёмными ночами, зиме. С начала того декабря я потерял возможность идти до дома вместе с Наташей, потому что теперь она ехала домой на такси, а напрашиваться ехать с ней было бы не только некрасиво, но и попросту глупо. И уже через несколько дней мне стало чертовски не хватать наших с ней прогулок. Я начал скучать, и, пускай мы виделись с ней каждый день в школе, этого было невероятно мало. Я не хотел видеть её лишь иногда, оборачиваясь на уроке или проходя в сотый раз мимо самого тёмного уголка в коридоре, куда она забивалась и слушала музыку на перемене. Я хотел видеть её всегда. Просто видеть — разве многое мне было нужно? Каждый раз, когда я краем глаза замечал её где-то на улице, видел короткие волнистые чёрные волосы с длинными розовыми прядями, тёмно-синее замшевое пальто, высокие кожаные сапоги с шипами, слышал как она тихо, себе под нос, напевает мотив какой-то незнакомой мне песни, странно помахивая рукой туда-сюда, мне хотелось подойти к ней, предложить пройтись по холодным улицам, заглянуть в пекарню, выпить по кружечке горячего шоколада с маленькими тёплыми булочками, забраться на крышу девятиэтажки и смотреть на глупых, маленьких, вечно куда-то спешащих людей. Мне хотелось, но я не подходил — боялся, что она мне откажет, и я останусь один со своими разбитыми мечтами. А лишиться мечты — худшее из всего, что может случиться с человеком.
Но несмотря на холод и ужасную погоду Наташа продолжала ходить в музыкальную школу. Каждый день после школы, зайдя домой только для того, чтобы пообедать, она брала свой портфель, обклееный блёстками и забитый учебниками по сольфеджио, вместе с кучей сборников с разными произведениями для фортепиано, надевала свою любимую короткую юбку, которую ей запрещали носить в школу, и шла, игнорируя холод, на занятия. А я всегда издалека наблюдал за ней, чтобы в случае чего помочь — район в котором мы жили был не слишком безопасным. И каждый раз, когда Наташа шла через железную дорогу к невысокому зданию, выкрашенному в светлый персиковый цвет, я уже ждал её по другую сторону рельсов, чтобы потом пройтись вслед за ней, держась на достаточном расстоянии, чтобы она не могла меня заметить, и представляя, что она не где-то впереди, а здесь, рядом со мной, идёт, напевая себе под нос какую-то неизвестную мне песенку.
А если мы чего-то очень хотим, то Вселенная обязательно даёт нам шанс это получить. В тот вторник я остался в школе подольше — слишком увлёкся чтением книги, так что и не заметил, что все ушли. Я любил забираться в тёмный уголок, где обычно сидела Наташа на переменах, когда её там не было и, вдыхая запах её духов, которым был пропитан воздух в этой чати коридора, представлять её рядом с собой, читая очередную глупую книжку. Современная литература раздражала меня, но так как все обсуждали именно её, я не мог ничего поделать и мне приходилось читать дешёвые романы с одинаковым сюжетом. Если бы я был персонажем книги, про что бы она была? Наверное, про любовь. Про мою любовь к Наташе, про желание быть с ней вечно, про мечты о том, что однажды мы станем семьёй, родим детей, заведём чёрного котика и переедем куда-то очень далеко отсюда. Я устало запихнул книгу в портфель и, пробежавшись по лестнице, выскользнул из пустой школы на улицу. Был вторник, а значит у Наташи было два урока сольфеджио и одно занятие по фортепиано. Глянув на часы и осознав, что она уже ушла в музыкальную школу, а выйдет оттуда только через полтора часа, я решил занять это время чем-то более волнующим меня сейчас, чем домашнее задание, а потому, не заходя домой, я сразу направился в ближайший цветочный магазин. Как бы сильно я не боялся, я всё же понимал, что однажды мне придётся признаться Наташе в своих чувствах, ведь просто смотреть на неё издалека — хоть и достаточно, но всё же так мало. «Кто не рискует, тот и не пьёт!»-говорил каждый раз мне Гриша, когда я боялся сделать что-то. Ведь кто сказал, что если я признаюсь Наташе, она не примет мои чувства и будет меня презирать? А что если она ответит взаимностью? При мысли об этом моё сердце начинало биться в сотни раз быстрее, а на лице расцветала улыбка, но я старался не обнадёживать себя попусту и гнать их как можно дальше, чтобы не слишком разочароваться в случае отказа. Но, каким бы не был исход, мне надо было действовать, и, только зайдя в цветочный магазин, я на одном дыхании выпалил:
 
— Можно, пожалуйста, букет хризантем, белых, пожалуйста, и как-нибудь красиво упакуйте, пожалуйста!
— Какой ты вежливый! — усмехнулась работница магазина — приятная низкая бабулечка. — И кто же эта счастливица?
Поняв, что я явно переборщил со словом пожалуйста, я смущённо хихикнул, потоптался с ноги на ногу, и, наконец ответил на заданный мне вопрос:
— Девочка со школы… Она не любит розы, писала об этом в дневнике… Нет, я не читаю её дневник, — быстро замахал руками я, поняв, что мои слова могли прозвучать странно, — просто я нашёл его на коридоре, решил узнать чей он, чтобы отнести владельцу, а там на первой странице была анкета: имя, возраст, любимый и нелюбимый фильм, блюдо, цветок…
Бабуля лишь улыбнулась, а потом, протянув мне роскошный букет и назвав цену, достала из ящика стола небольшую шоколадку в виде сердечка.
— Подари ей это, она обрадуется, мы, девочки, такое любим, — она задумчиво посмотрела куда-то вдаль, точно так же как моя бабушка, когда вспоминала молодость. — И главное, помни, будь с ней искренним. Не пытайся казаться кем-то другим, будь таким, какой ты есть. Если ты хочешь, чтобы она любила тебя, не обманывай её.
— Спасибо, — я положил шоколадку в карман джинсов, — и за шоколадку, и за совет.
С цветами в руках и шоколадным сердечком в кармане я направился к музыкальной школе. Ещё час. Час сомнений и страхов, час опасений, вдруг она любит кого-то другого? Час перед тем как я самостоятельно приму одно из важнейших решений в моей жизни. Час на холоде рядом с музыкальной школой, с хризантемами в руках и волнением в груди. А небо тем временем уже потемнело. Медленно зажигались рыжие фонари вдоль скользких дорог, а блёстки-снежинки, отражая их свет, окрашивались в оранжевый цвет, сине-фиолетовые тучи роняли на землю редкие белоснежные хлопья, а окна одно за другим загорались, словно кто-то запустил чудесный механизм. Мне не нравилась такая погода, не нравились зима, не нравился холод и снежинки, липнущие к очкам, из-за чего становилось сложно видеть, но я не мог отрицать, что во всём этом была и своеобразная романтика. И пускай мои руки замёрзли, а ноги дрожали от волнения, я мог понять эту странную красоту зимы, которая чем-то напоминала мне красоту девушки, которой я собирался признаться в любви сегодня — такая же холодная, непонятная, необыкновенная, но чарующая, завораживающая.
Темнота, холод, музыка льющаяся из окон невысокого здания, около которого я ошивался уже час. Издалека могло показаться, что звуки, доносящиеся изнутри — какая-то несуразная кокофония, но если подойти ближе и прислушаться, то можно было услышать десятки разных мелодий, не похожих друг на друга. Пение хора, чья-то игра на скрипке, звуки фортепиано… Словно за ниточки я по очереди хватался за мелодии, пытаясь услышать ту самую «Лунную сонату», которую ещё с начала зимы пыталась выучить Наташа, о чём я узнал от Любы, сообщившей нам с Гришей, что Наташа собирается выступать на выпускном с этой самой сонатой, и, конечно, добавив, что получается у неё не слишком хорошо. Но мне было плевать на слова Любы, как и на её попытки хоть кому-то понравиться, и в тот день, стоило мне вернуться домой, я нашёл у бабушки кассету с музыкой Бетховена, и до самого вечера слушал, представляя, что это играет мне Наташа и мечтая услышать «Лунную сонату» в её исполнении вживую. И вот, медленно идя вдоль стен музыкальной школы, осторожно заглядывая в каждое окошко, я искал взглядом знакомую фигуру, вслушиваясь в каждую нотку, что доносилась до моих ушей. И я нашёл то, что искал. В маленьком слабоосвещённом кабинете, увешанном разными грамотами и дипломами, на деревянной табуретке сидела Наташа, положив руки на клавиши фортепиано, но не играя, а что-то говоря женщине стоящей рядом, судя по всему её преподовательнице. За громким пением какого-то юного музыканта в соседнем кабинете я не мог услышать, о чём имено она говорила, но судя по её лицу она рассказывала что-то не слишком приятное. Я удивлённо замер прямо напротив окна и, уже не прячась, смотрел но то, как безэмоциональная и холодная обычно девушка сейчас почти плакала, а её учительница, гладя по спине, говорила ей что-то, с искренним сочувствием глядя на её растрёпанные чёрные волосы и трясущиеся бледные руки. В тот момент мне больше всего на свете хотелось оказаться рядом с ней, обнять, успокоить, утешить, защитить от всего, что могло бы её расстроить. Но я не мог, и от этого становилось больно: когда дорогой тебе человек страдает, а ты не можешь помочь ему это чувствуется в разы хуже, чем если бы страдал ты сам. Успокаивала лишь мысль, что сейчас она не одна, и добрая женщина-учительница готова помочь ей с чем бы то ни было. Я молча, стоя с букетом белых хризантем у окна музыкальной школы, наблюдал, как пианистка помогла Наташе собрать музыкальные сборники в портфель, и, погладив на прощание по голове, отпустила. В этот момент я был как никогда счастлив, что пришёл раньше, чем Наташино занятие заканчивалось по расписанию, но по-прежнему беспокоился из-за увиденного: что такого случилось в жизни Наташи, что она решила искать помощи у учительницы? Поправив длинные светлые волосы я двинулся к дверям музыкальной школы, чтобы встретить девочку как только она выйдет и признаться во всём. Отогнав все страхи, все сомнения, я шёл вперёд, понимая, что сейчас решится что-то очень важное для меня, что-то, что беспокоило меня с начала учебного года, что-то, о чём я думал с момента нашей с ней встречи. Я хотел быть рядом с ней. Я хотел, чтобы она была моей.