Паранойя. Почему я? (СИ)

– Оладушки с вареньем, бекон и… чего-нибудь кисленького, – неимоверным усилием воли прислушиваюсь к своим гастрономическим желаниям.
– Да уж, Анастасия Андреевна, тебе только дай палец – откусишь руку по локоть.
– Ну, сам же напросился, я тебя за язык не тянула.
– Да я как-то не думал, что ты пойдешь в разнос, – сетует он, поднимаясь с кровати.
– Ой, иди уже жарь оладушки, – подкалываю его, когда он направляется в душ.
– Я щас твой оладушек отжарю.
– Угу, только постарайся не разбудить.
– Паскуда, ты Настька, – последнее, что слышу, проваливаясь в сон.
Второй раз просыпаюсь от восхитительного аромата фирменных Долговских оладушек.
Умывшись, спешу на кухню, стараясь не думать, как кошмарно выглядит мое отекшее лицо.
Сережа, как всегда, с сигаретой в зубах и телефоном в руке, расхаживает взад -вперед, слушая кого-то и поглядывая краем глаза в какие -то документы.
На кухонном острове перед ним стоит одна тарелка с воздушными, только приготовленными оладьями, другая с золотистым, хрустящим беконом. Глядя на всю эту красоту, рот наполняется слюной.
Улыбнувшись, перегибаюсь через остров и стащив оладушек, откусываю половину. Вкусно безумно и не только потому, что я не ела почти сутки. Сережа действительно хорошо готовит и за это я люблю его особенно сильно.
– Я тебе айран купил, возьми в холодильнике, – прикрыв рукой динамик, сообщает он, я же просто млею.
– Ты – лучший, – посылаю ему воздушный поцелуй. Долгов хмыкает с таким самодовольным видом, что хочется его расцеловать, но разбитые губы, черт бы их подрал!
Мысли о маме и прошедшей ночи смывают мою радость от долгожданной встречи и прекрасного утра.
Чисто из благодарности съедаю завтрак и делаю вид, что все в порядке. Но как только допиваем кофе, с тяжелым сердцем произношу:
– Думаю, пора все обсудить. О чем вы вчера говорили с мамой? Что она тебе сказала?
– А что она может сказать? – откинувшись на спинку стула, невозмутимо пожимает он плечами.
– Ну, как что? – растерянно смотрю, не понимая его спокойствия.
– Насть, – поморщившись от необходимости объяснять что-то, вздыхает он тяжело. – О своей дебильной мамаше даже не думай. С ней вопрос решен: больше она к тебе и близко не подойдет, и язык будет держать за зубами.
– Может, ты не будешь при мне так отзываться о ней, все-таки она – моя мать.
– Ну, если она – мать, я тогда примерный семьянин.
– Сережа!
– Насть, не неси херню, пожалуйста. Ты знаешь, я не люблю все эти реверансы, – отрезает он, начиная заводиться. Я же в который раз поражаюсь, до чего переменчивый человек: одно неверное слово, и Мурчалкин превращается в Рычалкина.
 От собственных аллегорий становится смешно и вместо того, чтобы дать волю возмущению, прикусываю язык. В конце концов, сорокалетнего мужика, привыкшего говорить без обиняков, вряд ли уже переделаешь, да и мама в самом деле слегка дебильновата, если не сказать хуже.
– И все -таки о чем был разговор? –  настойчиво гну свою линию. – Это ведь и меня, касается, Сереж, я должна быть в курсе ситуации. Не надо от меня ничего скрывать.
Долгов недовольно поджимает губы, но все же нехотя отвечает:
– Там и рассказывать нечего. Разговор пяти минут: она попыталась напугать меня угрозой, что все расскажет моей жене, но у меня на нее оказались более интересные компроматы. Прошлое твоей матери хоть и окутано густым паром провинциальных саун, но при большом желании можно много, чего нарыть. Уж не знаю, плохая ли это работа людей Можайского или твоей мамаше как-то удалось его провести, и он ни сном, ни духом, но ее до усрачки напугало, что это может быть обнародовано, поэтому она согласилась на все мои условия.
– Ты хочешь сказать, что она занималась проституцией? – уточняю пораженно, не в силах принять, что мои давнишние догадки оказались верны. Мне всегда казалось, что мама слишком ценит себя, чтобы опуститься до подобного.
– К сожалению, Настюш, такова жизнь, – разводит Сережа руками в попытке примирить меня с мыслью, что маме пришлось пройти такой путь, – подняться до нашего уровня и не подставить одно из отверстий, можно только, если это сделали за тебя родители. Так что мать есть за что поблагодарить.
 
– Ты говоришь в точности, как она. И, если честно, вы во многом схожи.
– Мы с ней всего лишь из одной акульей породы – вот и вся схожесть, – не слишком польщенный сравнением, возражает он. Я не спорю, убитая открывшейся правдой, просто пожимаю неопределенно плечами.
– И что в итоге? – спрашиваю спустя несколько минут задумчивой тишины.
– А что в итоге? Будет молчать, – закурив, коротко отвечает он. – И даже не сомневайся, придумает убедительную причину, почему ты теперь будешь жить отдельно. Не в ее интересах, чтобы Можайский узнал о нашей связи, да и все вокруг тоже.
– Ты не знаешь Жанну Борисовну, – усмехнувшись, качаю головой. – Она так просто не сдастся.
– Я- то, как раз, знаю, таких, как твоя мать, -хмыкает Сережа и, сделав глубокую затяжку, выдыхает. – Именно поэтому ты будешь под усиленной охраной, пока делаются документы, а после переедешь в Америку.
– То есть как перееду? – пропустив удар, смотрю на него во все глаза.
– Очень просто. Куплю тебе дом, начнешь обустраиваться, к универу готовиться – в общем, заняться будет чем.
Все это он говорит таким тоном, словно речь не о моей жизни, а о погоде. Обалдев, только и могу выдавить:
– А учеба?
– Нашла, о чем переживать, – закатывает он глаза, словно услышал несусветную глупость. –  Да хоть завтра будет тебе красный диплом.
– Ты серьезно? – все еще не могу поверить, что он действительно настроен отправить меня заграницу в ближайшие дни. Однако ответ просто обескураживает.
– Конечно, серьезно, Насть. Я не могу разрываться между тобой, семьей, твоим папкой Гришей и еще кучей всяких мудаков, которые спят и видят, как перегрызть мне глотку. Я должен быть спокойным хотя бы за тебя.
– Но, я… я не готова все бросить!  – выпаливаю на одном дыхании. Мне вдруг становится страшно, и меня накрывает паникой, стоит только представить себя совершенно одну в чужой стране без возможности кому-то позвонить и куда-то вернуться.
– Что значит, ты не готова? – повышает голос Долгов. – Ты, когда сбегала из дома, о чем думала? По-твоему, это шутки какие-то, и я тут просто с тобой в похищение играю или что, бл*дь?!
– Не ори на меня!
– Тогда прекращай придуриваться! Че у тебя за херня в голове, я понять не могу?
– Ничего я не думала, просто хотела уйти оттуда, – огрызаюсь сквозь подступившие слезы.
– Так пора думать! Всё! Детство закончилось, это тебе не игрушки! – отрезает он, раздраженно затушив сигарету, буквально вдавив ее в пепельницу. Я же, опустив голову, пытаюсь незаметно стереть влажные дорожки на щеках, но Долгов все равно замечает, что плачу. Втягивает с шумом воздух и, взяв меня за руку, уже спокойней и мягче произносит. – Настюш, я понимаю, это тяжело разорвать все отношения с родными и полностью поменять свою жизнь, но есть вещи гораздо страшнее скандалов с мамой, и я не хочу, чтобы ты с ними столкнулась, а это более, чем вероятно в нынешней ситуации. Я очень богатый человек и, если хоть кто-то узнает, что ты для меня значишь, с тобой сделают такие вещи, чтобы прогнуть меня, что потом жить не захочется. Я не могу так рисковать. Поэтому сейчас, пока есть такая возможность, сделай так, как я прошу. У тебя будет все: шикарный дом, лучшее образование, деньги на любые твои мечты, глупости и целую жизнь вперед! Только прислушайся ко мне, и позволь сделать все так, как я задумал.
 
– Мне страшно, Сережа, – всхлипнув, поднимаю на него взгляд. Внутри меня идет жесточайшая борьба сомнений, страхов и Сережиных доводов, и я не знаю, кому, и чему довериться: маме, готовой остервенело бить меня за любой проступок и ошибку или мужчине, который любит, но продолжает делать из этой любви грязный секрет. Третий вариант – уйти и жить самостоятельно почему-то кажется совсем нереальным. Ни мама, ни тем более, Сережа не позволят.