Моя (чужая) жена (СИ)

Губы мамы начинают дрожать, она подсаживается с другой стороны, берет меня за руку и с чувством выдает:
— Доченька, прости нас, пожалуйста!
Мои брови взлетают чуть ли не до уровня роста волос. Я многое ожидала услышать, но точно не это.
— Я… — громко сглатываю.
— Мы очень перед тобой виноваты, родная, ­— жалобно тянет мама. — Прости, что не поверили, что так отреагировали. Ну как нам было сразу поверить в то, что Маша на такое способна?! Мы решили, что это какая-то глупая, дурная шутка. Или что ты перепутала ее с кем-то другим.
— Мама! — восклицаю я. — Разве я стала бы обвинять Машу, если бы не была уверена? Ты думаешь, мне было легко, что ли? Да я места себе не находила, когда их увидела. Из меня будто часть души вырвали без наркоза! Конечно, я тоже хотела верить в чудо. Что вот-вот проснусь, а это все лишь страшный сон!
И только спустя пару секунд до меня наконец доходит: они что, мне верят?
С сомнением смотрю на отца, снова на маму.
— Вы мне верите? — недоверчиво спрашиваю.
Я думала, они будут отстаивать Машу с пеной у рта, обвинять во всем меня, Игоря. Да кого угодно, только не сестру. Может, даже попросят отдать Маше Игоря, раз уж такое дело.
Сижу и лишь оторопело хлопаю ресницами, все никак не могу поверить в происходящее.
— Верим, дочка, — кладет руку мне на плечо папа. — Мы поговорили и с Машей, и с Игорем. Машу пришлось поискать, она не брала трубку и только вчера вышла на связь. Мы не хотели усугублять ситуацию, пока не поговорим с каждым. Хотели разобраться во всем.
Он морщится, трясет головой и отворачивается. Я успеваю заметить, как увлажняются его глаза, и он глухо произносит:
— Это мы виноваты, Катюш. Это все мы.
— В смысле? Не вы ведь подкладывали Машу под Игоря, — повышаю тон я и стихаю, замечая, как поджимает губы мама.
Она тяжело вздыхает, сводит брови к переносице.
— Нет, мы виноваты. Это мы не заметили, какой стала Маша. Мы недоглядели. Все ей разрешали, верили безоговорочно, продолжали считать ее нашей маленькой девочкой, и вот…
Мама всхлипывает, опуская голову.
— Мам… — Я сжимаю ее руку своей ладонью.
— Ты нас простишь, дочка? — Мама вскидывает на меня полный надежды и слез взгляд. — Если не захочешь, мы поймем. Мы сами, считай, своими руками тебя выпроводили. Попросили уйти в тот момент, когда ты нуждалась в нас больше всего. Не были рядом, не поддержали. Мне так жаль, моя девочка…
И такая у мамы тоска в голосе, такое отчаяние, что я не выдерживаю, всхлипываю, ощущая, как по щекам бегут соленые слезы.
— Мамочка, — бросаюсь в ее объятия и даю волю слезам.
Чувствую, как сзади меня обнимает отец, и впервые за долгое время чувствую невероятное облегчение. Они со мной, они мне верят! Пусть с опозданием, но признали свою ошибку. Разве я могу их не простить? Они ведь мои родители, в конце-то концов.
Мы сидим так какое-то время, потом мама отстраняется, смотрит мне прямо в глаза, шепчет:
— Я пойму, если ты больше никогда не захочешь общаться с Машей, дочка.
Я отчаянно мотаю головой, подтверждая ее слова:
— Не захочу! Я видеть ее не могу, мам, и не проси.
Слышу, как вздыхает отец.
— Кать, — печалится мама, — только она тоже наш ребенок. Пусть непутевый, эгоистичный и оступившийся, но ребенок. Мы не можем ее бросить. Вы обе в нас нуждаетесь, пусть и по-разному.
Я молчу. Пытаюсь представить, как поступила бы сама в такой ситуации, если бы у Саши была сестра. В итоге со скрипом признаю, что так же.
— Дочь, есть еще кое-что, — добавляет мама.
— Что?
— Игорь действительно не виноват, он сказал тебе правду. Маша его шантажировала. Она, оказывается, уже давно в него тайно влюблена и завидовала тебе.
— Мам, ну как это не виноват? Когда он с ней там…в нашей квартире… Это не было похоже на принуждение! Вот ни разу! — всплескиваю руками я. — И как они смеялись над моей эсэмэской, я тоже помню.
— Какой эсэмэской? — переглядываются родители.
Рассказываю, как все было, как увидела их в первый раз.
— Игорь не стал бы смеяться над твоим признанием в любви, — твердо заявляет мама. — Он тут у нас такой потухший был, дочь, с ума сходил от горя и боли, метался по комнате, точь-в-точь как раненый зверь. Я в первый раз видела его в таком состоянии. Уверена, это ошибка. Ты просто подумай, не рушь все в одночасье. Он тебя любит. И ты его тоже, разве не так?
 
Ох, не знаю. Еще пару недель назад у меня бы и сомнений не было, а сейчас… Боль и жгучая обида затмили все остальное.
— И о Саше подумай. Она любит отца, наверняка скучает.
— Скучает, — со вздохом признаю я.
— Вот видишь. Вы ведь были так счастливы, не дай зависти сестры все испортить. Она больше не посмеет лезть в ваши отношения, вообще не покажется вам на глаза, мы проследим. И вот еще что… Ты прости меня за те слова о внучке, пожалуйста. Я ничего такого не имела в виду, ты ведь знаешь, как я люблю Сашулю.
— Знаю, мам.
— Катюнь, — прокашливается отец, — ты это… Правда, не горячись с разводом. Если бы мы не были уверены, что Игорь сильно раскаивается, что сожалеет и сильно тебя любит, даже не стали бы заводить этот разговор. Но такими чувствами не разбрасываются, нечасто люди любят друг друга так сильно. И ты любишь, только пока в тебе говорит сильная обида. Дай себе время, не руби с плеча.
Ага, Игорь так сильно любит, что не нашел смелости прийти ко мне с самого начала и все рассказать. Хороша любовь!
Кроме этого, есть ведь и еще один момент, немаловажный.
Спешу уточнить:
— Так что насчет Маши? Она как раз вчера должна была идти к гинекологу. Что ей сказали?
  
Глава 20. Засада
 
Катя
— Нет! — с криком подрываюсь на диване я.
Сердце колотится, лоб покрыт испариной. Часы на руке бесстрастно показывают полшестого утра.
Замираю, вслушиваясь в тишину, — не разбудила ли Сашу?
Вроде тихо. Фух.
Приснится же такое… Я была в квартире Игоря. Беременная, месяце этак на пятом. Вдруг звонок в дверь, открываю, а там Игорь с Машей. У нее пузо и вовсе лезет на лоб.
— Заходи, — подталкивает муж сестру, обращается ко мне: — Катя, теперь Маша будет жить с нами.
Я в шоке пячусь обратно в зал. А там в кресле, с газетой в руках, сидит папа. Посередине комнаты ломящийся от блюд стол, вокруг которого суетится мама, с улыбкой приглашает нас:
— Проходите, дорогие, пора обедать. Катя, ну что ты встала, принеси подушку для сестры, у нее болит спина.
И я в ужасе просыпаюсь. Руки сами собой тянутся к животу, хотя я прекрасно понимаю, что не беременна.
Ох уж эти игры подсознания.
Впрочем, чего я ожидала после того, как родители вчера, синхронно опустив взгляды в пол, выдали:
— Маша беременна.
Потом затараторили наперебой, что все возьмут на себя, что ребенок ни в чем не виноват, и они не могут заставлять Машу делать аборт, ведь она планирует оставить ребенка.
И вообще, они хотят устроить Машин переезд в другой город, где она сможет начать новую жизнь. Мол, Игорю не нужно признавать ребенка, общаться и так далее.
Ну как не нужно? Отвалит денег, и до свидания? Как будто, блин, сестра сама его заделала, без его участия!
Я сидела в таком шоке, словно пригвожденная к дивану, что просто беззвучно хлопала ртом, как рыба, выброшенная на берег. Все пыталась хоть как-то уложить в голове ту ересь, что они несли. Только вот эта ересь укладываться никак не желала.
Как, ну как после всего, что произошло, они могут уговаривать меня остаться с Игорем?
Ну, допустим, все действительно было так: Маша его опоила, затащила в постель, а потом шантажировала. Допустим, я ошиблась, и смеялись они не над моим сообщением. Но там, в машине, Игорь сам поцеловал Машу. Сколько таких поцелуев было? Подозреваю, немало. И в нашей квартире никто никого не уговаривал, случилось то, чего оба явно хотели.
И вообще, подумаешь, зять спал с обеими дочерьми, эка невидаль. Так, что ли?!