Ненавижу Волкова! (СИ)
На негнущихся ногах бреду на кухню, накинув халат. И застываю в дверях как громом пораженная. Нет, я определенно сплю и вижу горячечный бред. Не может этого быть на самом деле!
Макс стоит у плиты в одних боксерах и что-то сосредоточенно помешивает в сковороде. Его точеный профиль кажется высеченным из мрамора — волевой подбородок, четкая линия скул, чувственные губы. А тело… Господи, это же чистый секс! Литые мышцы бугрятся под золотистой кожей, широченные плечи так и манят прикоснуться.
Судорожно сглатываю вставший в горле ком. Черт, Ника, возьми себя в руки! Хватит пялиться на мужика, как похотливая девица. Тем более — на брата своего парня. Это неправильно, нечестно по отношению к Алексу. Ты ведь любишь его, забыла?
Но сердцу не прикажешь. И телу, кажется, тоже. Щеки пылают от стыдного жара, ладони увлажняются. Я физически ощущаю исходящие от Макса волны силы и надежности. Рядом с ним хочется спрятаться от всего мира, стать слабой и беззащитной. Господи, ну почему все так сложно?
— О, ты уже встала! — оборачивается Макс, лучезарно улыбаясь. Окидывает меня внимательным, чуть встревоженным взглядом. — Как спалось? Надеюсь, кошмары не мучили?
Качаю головой, не в силах выдавить ни слова. В горле пересохло, язык прилип к нёбу. Зато внизу живота предательски тянет от смеси смущения и желания. Черт, надо что-то ответить! А то стою тут как дура, таращусь на полуголого мужика.
— Н-нормально… — хриплю, пряча глаза. Обхватываю себя руками, будто мне холодно. — Спасибо, что остался. И за завтрак…
— Пустяки, — отмахивается Волков, подмигнув. Ослепительно улыбается, и у меня екает сердце. — Я же обещал о тебе позаботиться. Кстати, звонил в больницу с утра пораньше. Леша в сознании, врачи говорят — идет на поправку. Есть хорошие шансы, что скоро его переведут в обычную палату.
От его слов колени слабеют от облегчения. Господи, неужели правда? Леша пришел в себя, кризис миновал? И он действительно будет жить?
На глаза наворачиваются слезы радости. Хочется закричать, запрыгать, запеть от восторга. Любимый выкарабкался, он не бросит меня!
— Боже, Макс… Это лучшая новость за последние сутки! — лепечу, утирая слезы. На миг порываюсь кинуться ему на шею, но вовремя останавливаюсь. — Я… Мне нужно к нему. Сейчас же, немедленно!
— Погоди, — осаживает Волков, успокаивающе приобнимая за плечи. Усаживает за стол, пододвигает тарелку с яичницей и ароматный кофе. — Сначала позавтракай. А то совсем бледная, краше в гроб кладут. Да и к Лешке пустят не раньше обеда — врачи сказали, ему нужен покой.
Киваю, шмыгая носом. Да, конечно, он прав. Нельзя срываться вот так, сломя голову. Леша в надежных руках, о нем есть кому позаботиться. А мне и правда надо прийти в себя. Поесть, умыться, собраться с мыслями. Все-таки ехать предстоит в больницу, а не на рандеву.
Послушно ковыряю вилкой яичницу, запихивая в себя кусок за куском. Макс садится напротив, подперев подбородок рукой. Смотрит непонятным, пристальным взглядом. Прямо мурашки по коже от этого его изучающего прищура.
— Кстати, я отзвонился боссу, — роняет он, дождавшись, пока я допью кофе. — Сказал, что задержимся на пару дней. Тебе нужен отдых, Ника. Сама посуди — после всех этих потрясений впору на больничный ложиться. Так что поправляйся давай, набирайся сил. Брат без тебя со скуки помрет.
Последнюю фразу он произносит с непонятной горечью. В глазах на миг мелькает что-то темное, жадное. Но Макс быстро отводит взгляд и принимается убирать посуду. А у меня почему-то щемит сердце — то ли от сочувствия, то ли от странного предвкушения.
Неуютное молчание затягивается, повисает в воздухе ощутимым напряжением. Мы оба понимаем — вот он, решающий момент. Сейчас все станет ясно, сейчас наши отношения определятся раз и навсегда. Если, конечно, мы сами дадим им такой шанс.
— Макс, послушай… — начинаю, судорожно подбирая слова. Встаю из-за стола, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. — Я очень благодарна тебе. Правда. Ты столько для меня сделал — поддержал, защитил, подставил дружеское плечо. Не знаю, чтобы я без тебя делала вчера…
Он молчит, лишь смотрит напряженно. Скулы напряжены, желваки ходят ходуном. Вижу, как он весь подобрался, сжался, будто перед прыжком. Боже, как же это сложно! Но я обязана сказать, обязана внести ясность. Ради всех нас, ради моей истерзанной души.
— Но пойми, у нас с тобой ничего не получится, — с трудом выдавливаю, глотая подступающие слезы. — То, что было той ночью — ошибка. Минутная слабость, помутнение рассудка. Мы оба это знаем.
Макс молчит, лишь с силой стискивает пальцы на краю столешницы. Костяшки белеют от напряжения, лицо превращается в застывшую маску. Господи, да я же делаю ему больно! Почти убиваю своими словами, загоняю нож в самое сердце. Но по-другому нельзя, иначе я совсем запутаюсь и сойду с ума.
— Я люблю Алекса, — говорю с нажимом, зажмурившись. — Люблю, несмотря ни на что. И всегда буду любить, что бы ни случилось. Прости, Макс. Прости, но ты… Ты просто опоздал. На четыре года опоздал.
27
В кухне воцаряется звенящая, почти физически ощутимая тишина. Несколько секунд ничего не происходит. А потом Макс с рыком впечатывает кулак в стену. Я вздрагиваю, испуганно распахнув глаза. По моей щеке скатывается одинокая слеза.
Волков молча, остервенело одевается. Лицо перекошено от с трудом сдерживаемых эмоций. В глазах — ледяное бешенство вперемешку с горечью и болью. Я отшатываюсь, вжимаясь лопатками в стенку. Кажется, он вот-вот ударит меня. Или расплачется, упав на колени.
Но Макс лишь окидывает меня тяжелым, полным презрения взглядом. Брезгливо, словно нечто мерзкое прилипло к подошве.
— Что ж, я понял тебя. Не дурак, — цедит сквозь зубы, застегивая рубашку. — Любишь Лешку, значит? Ну и люби на здоровье. Только потом не приползай обратно, поджав хвост. Не будет тебе второго шанса, ясно?
У меня вырывается сдавленный всхлип. Да как он может?! После всего, что между нами было! Неужели для него та ночь и правда ничего не значила? Так, интрижка на одну ночь, перепихон по пьяни? Господи, какая же я дура…
— И не надейся, — сипло бросаю, задрав подбородок. В носу свербит от подступающих слез, но я упрямо смаргиваю их. — Можешь особо не размахивать дверью на прощание. Как-нибудь переживу без твоего царственного внимания.
Макс замирает на пороге. Медленно оборачивается, сверля меня нечитаемым взглядом. В его глазах плещется столько всего — боль, тоска, сожаление. На миг мне чудится, что сейчас он пошлет к черту свою гордость. Сграбастает меня в объятия, начнет умолять дать ему еще один шанс.
Но увы — мгновение спустя его лицо снова каменеет. Превращается в застывшую маску лощеного красавца. Уголки губ кривятся в холодной усмешке.
— Что ж, бывай, Никуся. Не поминай лихом, — сухо роняет он. И, резко развернувшись, вылетает за дверь. Грохот захлопнувшегося замка бьет по нервам, заставляя съежиться.
А я стою, раздавленная и опустошенная. По щекам текут слезы, но я даже не пытаюсь их останавливать. Смысл? Макс ушел, бросил меня. Оттолкнул, не дав ни единого шанса все исправить. Да и не нужен мне, по большому счету, этот шанс. Ведь я люблю Алекса. Его одного, раз и навсегда.
И все же… Все же как больно и противно на душе! Кажется, будто я собственными руками растоптала что-то очень хрупкое, бесценное. Втоптала в грязь едва проклюнувшиеся ростки, не дав им окрепнуть.
Господи, и почему в жизни все так сложно? Почему нельзя любить просто и беззаветно, без лжи и предательства? Стоит ли оно того — все эти метания, терзания, боль? Неужели я вот так вот и буду вечно разрываться между двумя огнями?
Тяжело вздохнув, вытираю слезы. Хватит рыданий, Ника! Ты сделала выбор, приняла решение. Пора смириться с последствиями и двигаться дальше. Тебя ждет Леша. Тебя ждет больница, где любимый корчится от боли и страха.
И плевать, что там думает Макс. Плевать на его чувства и переживания. Не до них сейчас, не до душевных метаний. Надо спасать то, что осталось. Склеивать свою разрушенную жизнь, заново учиться любить и дышать полной грудью.