Б Отечества… (СИ)

— Нет, месье капитан, — качаю головой, — не могу! Я считаю, что именно офицеры Корпуса виноваты в том, что не сумели удержать дисциплину среди рядовых. Не сумели нейтрализовать агитаторов и объяснить солдатам цели войны. Не сумели объяснить, что война уже заканчивается, и именно от них во многом зависит, как её окончание встретит Россия. Не сумели объяснить, что в противном случае все колоссальные потери будут напрасными. 
— Интересная точка зрения, — нейтрально заметил жандарм.
— Уж какая есть, — отвечаю равнодушно, — Но главное даже не то, что офицеры Корпуса не справились со своей работой, а в том, что они умыли руки, понимаете? Вместо того, чтобы принять свою вину и попытаться исправить ошибки, они отошли в сторону и отказались хоть как-то помогать своим солдатам. 
— Бунтовщикам, — сказал капитан.
— Бунтовщиками, — соглашаюсь с ним, — Но даже бунтовщики — это их солдаты, за которых офицеры несут прямую ответственность. А эти…
Чувствую, как на лицо вылезает кривая усмешка.
— … мало того, что умыли руки, так они ещё и начали мешать тем, кто занялся судьбами солдат! А я…
— … ткнул их мордами в собственное дерьмо, и они никогда этого не простят!
Задумчиво покивав и затянувшись в последний раз, жандарм спохватился, снова натягивая маску недоверчивого служаки, подозревающего меня во всех грехах.
— Есть что-то помимо политики? — с акцентированной скукой интересуется капитан, давя окурок о дно латунной пепельницы, и опираясь подбородком на волосатый, мосластый кулак с расплющенными мозолистыми костяшками. 
— Ставки на спорт, — отвечаю, не раздумывая ни единой секунды, — С точки зрения букмекеров я очень нестабильная и неудобная фигура, которую почти невозможно просчитать, а сам факт моего участия в боях для них — потери миллионов, если не десятков миллионов франков. 
— Кхе! — поперхнулся жандарм, — Вы думаете? Впрочем…
Он замолк, нахмурив лоб, и, кажется, уже не играя, а я решил добавить угля в топку его мыслительного процесса.
— Я не стал бы обвинять ВСЕХ офицеров, пытавшихся убить меня, в сговоре с букмекерами. 
— По словам офицеров Легиона, не было никакой попытки вашего убийства, — сухо поправляет меня жандарм, — Это всего лишь ваше предположение, а истину может установить только суд. 
Вздёргиваю бровь на столь странное заявление, но не спешу оспаривать его слова, продолжая, как ни в чём ни бывало:
— Полагаю, это простые исполнители, — подпускаю в голосу толику сомнения, — может быть даже — прекраснодушные идиоты с искаженным пониманием действительности. Но вот те, кто их направил…
Не договорив, замолкаю и пожимаю плечами, давая капитану возможность додумать. Версия с букмекерами хороша тем, что её в принципе невозможно опровергнуть. Господа офицеры, помимо пьянства, испытывают заметную склонность к азартным играм, да и вообще не отличаются особой щепетильностью. 
В большей или меньшей степени это относится к вооружённым силам любой страны, ибо армия является срезом общества, что относится в том числе и к офицерскому составу. Если же страна больна, если она переживает духовный и идеологический кризис, то в первую очередь это болезненно, подчас карикатурно отражается на армии. 
Кто бы что ни говорил, но среди военных — всегда, во все времена и во всех странах, много больший процент личностей, склонных к насилию. Людей, которые в силу разных причин не нашли себе места, или просто не видят… не хотят видеть себя в гражданской жизни. 
Достаточно много фанатиков Идеи, притом не слишком важно, а собственно, какой именно? Военный мундир, полковой марш и флёр некоей избранности, инаковости, идеально укладывается в рамки едва ли не любой идеологии. 
Хватает обычных приспособленцев и бездельников, которые, спрятавшись за трескучей мишурой о Долге и Чести, устраиваются поудобней. Они замечательно умеют нажимать голосом как на призывников, так и на людей гражданских. 
 
Сурово повествуя об «обязанности стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы» и «не щадить своей жизни», они говорят заученными, рублеными, патриотичными фразами. Сами же приспособленцы, как правило, устраиваются замечательно удобно, и отнюдь не спешат класть животы ни за други своя, ни за Отечество. 
Тяготы и лишения, вкупе с почётной обязанностью умирать за Отечество, достаются на долю призывников и немногих идеалистов, причём (вот совпадение!), возникают они, как правило, потому, что приспособленцы в офицерских погонах самым решительным образом не выполняют свои должностные обязанности. 
Есть в армии и люди с психопатическими чертами характера, которые странно смотрелись бы в жизни гражданской, но замечательно востребованы в армии, при толике удачи делая недурную карьеру. 
Понятия Офицерской Чести, о которых они любят высокомерно цедить сквозь зубы, не мешают пить до белой горячки, бить по морде безответных солдат, запускать руки в ротную или полковую казну, проматывать имения, мухлевать в карты, бесчестить девиц и делать всё то, что казалось бы, делать не до́лжно. Да, иногда стреляются… но только в том случае, если правда грозиться выйти наружу, да и то, по совести, не так часто, как это принято считать. 
Да собственно, какая может быть мораль у людей, которые готовы убивать и умирать, притом не только врага внешнего, но и в первую очередь — собственных граждан? Картечь по безоружным крестьянам, военно-полевые суды с нарушением любых норм Закона, и вовсе бессудные расстрелы — это всё они.
В мирное время мораль ещё держалась в каких-то рамках, а уж после нескольких лет войны… Право слово, достаточно изучить историю наёмников и вспомнить знаменитое «Город на три дня», как иллюзии падут. Не все такие… даже не большинство, но и обольщаться не стоит. 
Старшие офицеры, за нечастым исключением, участвовали в подавлении бунтов времён Первой Революции. Они лично стреляли в безоружных демонстрантов и отдавали приказы солдатам, вешали, выносили смертные приговоры заведомо невиновным. 
Позже, с началом войны, они выселяли людей из прифронтовой полосы — с чудовищными злоупотреблениями и некомпетентностью, что привело к огромной смертности среди озлобившегося мирного населения. Они брали в заложники граждан собственной страны[vi], требуя беспрекословного повиновения, и вешая стариков при малейшем поводе, а часто — выдумывая этот повод. 
Они поднимали роты и полки в полный рост на пулемёты, зарабатывая ордена за лихие атаки. Они ожесточили аморфную солдатскую массу своей жестокостью, бездарностью и воровством…
… и ничуть не удивительно, что после Революции солдаты ответили им взаимностью! С офицеров срывали погоны, избивали на улицах, поднимали на штыки и забивали ногами и прикладами так, что после нельзя было опознать тело в человеческом фарше пополам с грязью и лоскутами обмундирования. 
Лопатами дворницкими с брусчатки соскребали! И воют потом вдовы — Господи, за что?! Они же всю жизнь служили России! Они защищали её, Господи… 
Стискивают зубы сыновья-гимназисты, обещая отомстить, и шли… уже идут в Добровольческую Армию. А там, пылая жаждой мести, упиваются кровью, порождая новую жестокость и не понимая потом, а их-то за что?!
— … пропустите… Да пропустите же, я вам говорю! — услышал я в коридоре знакомый голос, — Тысяча чертей… вы хотите иметь дело с Парижской коллегией адвокатов, я правильно понимаю!?
Дверь распахнулась, и ворвался Даниэль, похожий на Духа Мщения или иную, не менее инфернальную и романтическую сущность. Лицо его пылает праведным гневом, губы плотно сжаты, а энергичная поступь и размашистые, резкие движения без лишних слов демонстрируют всю степень негодования. 
— Капитан Видаль… — едва заметно склонил голову адвокат, выдыхая с шипеньем. Некоторое время они меряются взглядами… и чёрт подери, я даже не представлял, что мой смешливый приятель может быть таким устрашающим!