Б Отечества… (СИ)
— Делай что должно и будь что будет, — пробормотал я, вставая из-за столика. Настроение… да так себе настроение, — Но чёрт возьми… а кто, если не я? По крайней мере, попробую…
По дороге из Сорбонны заскочил в магазинчик колониальных товаров, владелец которого обещался удивить меня интересным кофе с бразильских плантаций где-то в горах, и взял на пробу фунт, набрав заодно какао, шоколада, чая и специй, придирчиво перебирая и нюхая предлагаемый товар. Месье Дюбуа, старый педик, суетился вокруг, подкручивая усы и расцветая, пока я, одобрительно кивая, набираю товар.
— Простите, месье… — коротко извинился он, делая стойку на вошедшего в лавку парня, и до невозможности напоминая старую легавую, если только можно представить собаку с подкрашенными глазами, — Луиза!
— Обслужи месье Пыжоффа, Луиза, — коротко велел он племяннице, упархивая навстречу посетителю, здоровенному молодому эльзасцу с рублёными чертами мужественного лица.
— Ох, Артур, ты так давно не заходил, проказник… — послышалось из угла.
Нечасто я радуюсь невыразительности собственной физиономии, но право слово, при всей моей толерантности, наблюдать за кокетливыми ужимками морщинистого месье Дюбуа, обхаживающего потенциального любовника…
Ладно, неважно…
— Замечательный шоколад, месье Пыжофф, — вертится передо мной Луиза, держа обеими ладошками здоровенную плитку и как бы ненароком демонстрируя изгибы фигуры. Говоря «месье Пыжофф», девушка так интимно вышёптывает последние буквы, оставляя пухлые губки полуоткрытыми и вызывая своеобразные ассоциации.
— Дайте две плитки, — киваю, старательно не замечаю кокетства девушки. Я далёк от мысли, что неотразим как мужчина и обладаю неким мужским шармом.
Думаю, моя привлекательность в глазах Луизы складывается из нескольких составляющих, и прежде всего, разумеется, это достаточно условная медийность. Женщины, да и не только они, падки на знаменитостей, и хотя в Париже есть куда как более громкие имена, чем мои, но знаменитости эти, как я успел заметить, не стоят в очереди в магазинчик колониальных товаров. Ну и, разумеется, все эти кокетливые ужимки Луиза оттачивает не только на мне, но и на любом подходящем самце, уж в этом-то я нисколько не сомневаюсь.
Вторая составляющая моей привлекательности — наличие двух женщин. В Париже такие вещи почти невозможно скрыть, да и вообще, очень сложно скандализировать общество. Оно и в Москве с Петербургом встречались союзы такого рода, притом не только в богемной среде…
Здесь скорее извечное женское любопытство: а что же они во мне нашли?! Прекрасно помню из прошлой ещё жизни — пока я был погружён в какие-то проекты и не искал встречи с женщинами, они меня особо и не замечали. А стоило только в моей жизни появиться интересной даме, особенно хоть сколько-нибудь яркой, так сразу вокруг начинали роиться женщины, проявляя недвусмысленный интерес.
Распрощавшись с Луизой, непроизвольно кидаю взгляд на дверь во внутренние помещения, закрывшуюся за эльзасцем и выскакиваю чуть быстрее, чем следует. На улице, отойдя на несколько шагов, поправляю кепку, и глянув на часы, спешу домой.
Я по-прежнему живу у Анны, и она всё также не хочет слышать, чтобы я платил за жильё хоть какую-то сумму. Девушка достаточно богата, чтобы я мог не чувствовать укора совести за то, что объедаю её, но и ощущать себя альфонсом нет никакого желания.
Так что, поразмыслив, нашёл компромисс с совестью, и время от времени покупаю домой какие-нибудь лакомства, да два-три раза в неделю готовлю что-нибудь. Готовить я люблю и умею, чем во Франции никого не удивишь. А вот сами блюда…
Право слово, кого во Франции может удивить луковый суп или пирог киш? А вот харчо, расстегай или настоящий узбекский плов — ещё как! Тем более, учился готовке я не самоучкой, а посещая время от времени кулинарные курсы, беря уроки у признанных мастеров. Сам я мастером в настоящем смысле этого слова так и не стал, но десятка два блюд готовлю очень недурственно!
— Я дома! — громко сообщаю, зайдя в прихожую и закрывая ногой дверь. Руки заняты бумажными свёртками, пакетами и пакетиками, — Милая!
Никто не отозвался, и я, чертыхнувшись, сгрузил пакеты на пол и разулся. Да-да… в Европе никто не разувается, придя с улицы… помню. Вот только это скорее для гостей, так-то в приличных домах сейчас есть домашние туфли, ну или по летнему времени можно босиком.
А в уличной обуви… назвать мостовые Парижа чистыми может только неисправимый оптимист, притом главная проблема не окурки и листья, а собачьи «каштаны», которых дворники не успевают убирать. Да и лошадей пока на городских улицах предостаточно.
Подныривая под развешенные на верёвочках фотографии и краткие досье, перетаскал пакеты на кухню, и помыв руки, взялся за готовку. Обычно мы едим в одном из близлежащих ресторанчиков или бистро, но иногда, в охотку, я берусь приготовить что-нибудь этакое…
Собирается несколько человек гостей, приносят вино, разговариваем о всяком разном, а потом, если есть настроение, продолжаем в одном из кафешантанов. Мило… но несколько утомительно, особенно потому, что некоторые гости в качестве «основного блюда» видят меня.
Слава «молодого Мирабо[v]» несколько потускнела, но теперь добрая половина гостей видит во мне не революционера, а талантливого переводчика, достаточно известного эссеиста[vi], и что вовсе неожиданно — поэта.
Последнее не то чтобы вовсе неожиданно, но как-то странно для меня. Казалось, ещё вчера я просто переводил… потом пошли переводы стихотворные, но несколько механистические…
… а потом, как-то очень быстро, я один из самых известных переводчиков европейской поэзии, и вот уже пишу вполне самостоятельные стихи, о которых достаточно лестно отзываются столь разные личности, как Ахматова, Маяковский и Саша Чёрный. Вот, во Франции тоже не затерялся…
Вряд ли я встану в один ряд с Великими, но осознать внезапно, что стал одним из поэтов Серебряного Века… это странно. Пусть даже «одним из» а не «тем самым», но… чёрт, это реально странно!
Может быть, через несколько десятков лет о моём поэтическом творчестве будут писать рефераты и защищать кандидатские… А я всё тот же, ничуточки, кажется, не изменившийся…
Помотав головой, я отряхнул руки от муки, навёл последние штрихи, и засунул коржи в духовку.
— Диссертации, ха… — однако же прозвучало это как-то буднично, и отчего-то стало неловко, будто я самозванец. Вот же ж…
— Ладно, — зачем-то говорю вслух, тщательно мою руки и завожу будильник, — к делу, Алексей Юрьевич… к делу!
В гостиной переплетение верёвочек, на которых, как мухи в паутине, повисли фотографии Деникина и Ленина, Троцкого и Колчака, Керенского и Гучкова…
… и ещё добрая сотня персонажей в моих тенетах. Между некоторыми протянуты ниточки, а на ниточках листочки с родственными связями, землячеством, общими моментами в политических платформах и вообще всем, что я только смог найти.
Я было затеял это дело в своей спальне, но Анна неожиданно пришла в восторг и настояла на том, чтобы перенести в гостиную. По её словам, «Я хочу понять русскую политику, а твоя паутина, Алекс, самая наглядная и самая живая экспозиция, которую только можно представить!»
… поэтому — не стесняюсь! Благо, она до сих пор не переменила своего мнения, и по-прежнему живо интересуется всем. Единственное — пришлось из-за этого все надписи делать на французском, но невелик труд…
Единственное, после сегодняшней вечеринки опять всплывёт тема «молодого Мирабо», ну да и чёрт с ней! Чуть раньше, чуть позже, а пока…
… я остановился посреди гостиной и задумался, глядя экспозицию-паутинку. Всё очень сложно...
Удалившись из Москвы, я не оборвал свои связи, но многие вещи, ранее элементарные, сейчас бы потребовали бы сверх усилий, многоходовых комбинаций и неимоверного напряжения душевных сил. А сейчас…