Борис Слуцкий: воспоминания современников

 
 
Я в комнате, поросшей бытием
 
чужим,
 
чужой судьбиной пропыленной,
 
чужим огнем навечно опаленной.
 
Что мне осталось?
 
Лишь ее объем.
 
 
Комнаты просить — не просил ни у кого. «А мой хозяин не любил меня». Бездомности он хлебнул вволю.
Когда 23 июня 1959 года в «Литературной газете» появилась моя статья об Ахматовой, преданной анафеме, еще опальной и ошельмованной, Слуцкий приехал ко мне и, переступив порог, крепко пожал мне руку.
— Это событие. Только что мы говорили об этом с Межировым, Самойловым, Петровых, Мартыновым. Все так считают. Спасибо. — Крепкое резкое пожатие руки.
После войны у Слуцкого было настроение, выраженное в таких его строках:
 
 
Когда мы вернулись с войны,
 
Я понял, что мы не нужны…
 
 
Это настроение многих воинов. Об этом в свое время Эренбург сказал мне: «Я думал, что буду не нужен через две недели после войны, а оказался ненужен за две недели до окончания ее».
Это сказано по поводу статьи Александрова «Товарищ Эренбург упрощает». Слуцкий знал эти слова Эренбурга.
В Большом Зале ЦДЛ заседали поэты. О поэтах грешно говорить «заседали». Но по-иному и не скажешь. Сурков в своем вступительном слове на заседании заявил, что война дала поэзии много прекрасных стихов, все уже сказано, а сейчас нет ничего подобного, нет никого, кто заставил бы себя слушать. Исчерпаны краски.
В прениях я отвечал Суркову. Возражал ему. Он не прав. Есть краски, есть люди, которых можно слушать. Но места для них нет. Не пускают. Вы не пускаете.
Сурков обиделся. Обида генсека опасна. Съест с потрохами.
— Кого вы можете назвать? — спросил он, напирая на «о».
— Имени не назову, сперва прочитаю стихи. А вы можете судить, каковы стихи.
Я прочитал несколько находившихся при мне стихотворений. Овация. Потом я назвал имя автора. Слуцкий отводит меня в сторону:
— Я никогда в жизни не забуду этого.
Приучал себя к односложным ответам, репликам, высказываниям. После многословного периода собеседника резко отвечал:
— Вполне посредственно.
— На крепкую троечку.
— Было!
— Ловкачество!
— Показывать людям нельзя.
И многое другое в том же духе.
Любил повторять запись из книжки Ильфа: «Широко известен в узких кругах». Особенно эта формула его увлекала в ту пору, когда он был устной словесностью.
 
 
Широко известен в узких кругах,
 
Как модерн старомоден,
 
Крепко держит в слабых руках
 
Тайны всех своих тягомотин.
 
Вот идет он, маленький, словно великое
 
Герцогство Люксембург,
 
И какая-то скрипочка в нем пиликает,
 
Хотя в глазах запрятан испуг.
 
 
Антиномия, противоречия, взрыв смысла: «широко известен в узких кругах» и «маленький, словно великое».
Слуцкий вобрал в себя это достижение художественной мысли. У Маяковского: «если б я нищ был, как миллиардер», или — у него же — «если бы я был маленьким, как Великий океан».
В моей книге статей «Работа поэта» в очерке о Слуцком я называю некоторые его стихи «трагическим плакатом». Борис обиделся, считая, что он далек от плаката. Но я просил обратить внимание на эпитет — «трагический». Не помогло. Был обидчив, хотя сам умел обижать.
Сельвинского считал учителем, («Учитель! К счастью ль, к сожаленью, учился — я, он поучал»).
 
 
Я лекции за ним записывал,
 
Он выставлял отметки мне.
 
 
и далее:
 
 
Мы отвечаем друг за друга.
 
Его колотят — больно мне.
 
 
Он не только восхищается — он рассуждает: «Сельвинский — брошенная зона геологической разведки, мильон квадратных километров надежд, оставленных давно». Замысловато. Видно, много раздумывал Слуцкий над судьбой и наследием своего учителя.
 
Дома, в Лаврушинском, мертвый Сельвинский лежал на скамье. Вошедший в квартиру Слуцкий, ни с кем не здороваясь, направился прямо к Сельвинскому и поцеловал его в лоб.
Он боялся сантиментов, восторгов, радушия. Но бывали минуты, когда чувствовал себя ответственным за гуманность нашего общества. Воспитанный на доктринах ненависти, классовой борьбы, на словах «корифея науки» о «вражеском окружении» и бдительности, Слуцкий давал волю своей благоприобретенной прокурорской сухости. Он иногда делал поклон в сторону высокого начальства. «А мой хозяин не любил меня» — это о Сталине, которому Борис отвечал взаимностью, т. е. тоже не любил его. Десятилетие Хрущева предлагал назвать «великим десятилетием» и создать о нем коллективную книгу. Речь на XX съезде определила отношение к Хрущеву многих, в том числе Слуцкого. Он воспрянул духом.
Любил открывать художественные выставки — главным образом молодых неизвестных художников. На одном таком открытии выставки он сказал:
— Желаю художнику всегда иметь большие стены и то, что на них следует вешать.
Музыку обходил молчанием. На прогулке обмолвился:
— Мне медведь на ухо наступил. Ну что ж, тебе музыка, а я еще поищу кое-кого из живописцев, открою Тициана.
Признается:
 
 
Все умел.
 
Не умел созерцать.
 
 
Не гордится этим, а хочет понять природу этой непривычки к созерцанию. И вот как тонко понимает:
 
 
Не хватало спокойствия, сосредоточенности,
 
не хватало умения сжаться и замереть.
 
Не хватало какой-то особой отточенности,
 
заостренности способа
 
видеть, глядеть и смотреть.
 
 
Добавить к этому нечего.
Если мы не изобразим, не выразим наше время, то кто же это может сделать? Так рассуждал Слуцкий. У иных все кончается на этом — на рассуждении. А Слуцкий делал — изображал и выражал.
Как это выглядит?
Конный базар, утиль, анкеты, бритвенные лезвия, кнопки, портянки, смывка кинопленки, почерк, баня и многое другое.
Слуцкий стремился делать предметом поэзии дотоле непоэтическое. Все может стать поэзией, если к новому материалу прикасается поэт. Возможно ли было прежде, до нас, такое явление — ребенок для очередей. Его берут взаймы, чтобы пройти без очереди.
 
 
— Простите, извините нас.
 
Я рад стоять хоть целый час,
 
Да вот малыш, сыночек мой,
 
Ребенку хочется домой.
 
 
И — проходит вне очереди. «Один малыш на целый дом». Явление, которое мы все наблюдали, но только один Слуцкий его запечатлел.
 
 
Как будто некий чародей
 
Тебя измазал с детства лжой,
 
Ребенок для очередей —
 
Ты одинаково чужой
 
Для всех, кто говорит: он — мой.
 
 
Еще никогда не было экскурсий по Москве для транзитных командировочных. У них 2–3 часа времени. Их возят в «Икарусе» по столице. Они в изумлении стоят перед квадригой на Большом театре.
 
 
Задрав башку и тщетно силясь
 
Запомнить каждый новый вид,
 
Стоит хозяин и кормилец,
 
На дело рук своих глядит.