Борис Слуцкий: воспоминания современников

Не миновала поэта и трагедия разочарования в «реальном социализме», подменившем изначально благородные идеи. Трагедия многолетних надежд на оздоровление общества. Какой страдный путь угадывается между строками: «Ожидаемые перемены околачиваются у ворот» и более поздними: «В ожидании перемены жизнь, как есть, напролет прошла». Или еще такими:
 
 
Эта песенка спета.
 
Это громкое «да!»
 
тихо сходит на «нет».
 
 
 
Я цветов не ношу,
 
монумент не ваяю,
 
просто рядом стою,
 
солидарно зияю
 
с неоглядной,
 
межзвездной почти
 
пустотой,
 
сам отпетый, замолкший, поблекший, пустой…
 
 
Он как-то выразил надежду, что люди его поколения нет-нет да обмолвятся его строкой. Но думается, что многие даже из следующих читательских волн расслышат его благородную боль за всё, что было пережито его страной и народом.
Не знаю, великий он или не великий. Знаю, что он — из тех, кого ровесник называл «золотыми ребятами сорок первого года», а его имя — одно из драгоценных имен русской поэзии.
  
Лев Озеров. Резкая линия
 
До студенческого общежития в Останкино и до института в Сокольниках доходили слухи: студент-юрист, угловатый в движениях, не обученный приличным манерам, режет правду-матку, кажется, Слуцкий, кажется, Борис, кажется, из Харькова. Походка уверенная. Стихи крепкие. Выступает в различных домах. К обеду, к ужину, в полночь. Можно не за столом, а в креслах или на стульях, можно на кухне. Годится любая аудитория. Быстро налаживается контакт с отдельным слушателем, с человеческим множеством, особенно с молодежью.
Впервые вижу и слышу его в сороковом году в Клубе Московского университета. Выступает вместе с Лукониным и Кульчицким. Были ли другие выступающие, не помню. Слуцкий подошел к трибуне быстро, уверенно и стал читать голосом убежденного в своей правоте человека, четко, угловато, немного по-прокурорски. Никаких сантиментов. Резкий жест. Резкий переход от торса к шее, от шеи к голове.
Он читал стихотворение «Инвалиды».
 
 
На Монмартре есть дом, на другие дома непохожий.
 
Здесь живут инвалиды, по прозвищу «гнусные рожи».
 
Это сказано резко, но довольно правдиво и точно.
 
Их убогие лица настолько противны природе,
 
Что приличные дамы обычно рожают досрочно
 
При поверхностном взгляде на этих несчастных уродин!
 
Это сказано резко, но довольно правдиво и точно.
 
 
Слуцкий читал наизусть, и вслед за ним через несколько строк повторял я рефрен, который с легкостью можно обратить к нему самому: «Это сказано резко, но довольно правдиво и точно».
Резко. Правдиво. Точно. Три пункта молодой эстетической программы Слуцкого. Кстати, они остались на всю жизнь.
Стих — графически определенный, шершавый, если гладящий, то против шерстки. Понравился. Сказал ему об этом тогда же.
Знакомство началось со стихов. С его дружелюбно-недоверчивого взгляда. С его броского «надо встретиться!».
Я предсказал ему, что долгое время он будет устной словесностью.
— Не пугает. Надо определиться. Что пишешь? — сразу начали обращаться друг к другу на «ты».
— Надо прочитать. В пересказе стихи не существуют.
Вскоре прочитал.
— Мы антиподы, но врагами, кажется, не будем.
Так оно и случилось.
Большая, старомодная, затененная квартира Самойлова на Мархлевского, с выходом на улицу Кирова, в Кривоколенный переулок, к Лубянке. Здесь мы втроем — Самойлов, Слуцкий и я — подолгу говорили о литературе, отшучивались, ссорились. Нас кормила молчаливая красавица Ляля, жена Самойлова, привыкшая к тому, что эта квартира — проходной двор.
 
Самойлов, которого я пристрастил к переводам, возился со своими албанцами. Слуцкий к переводам еще не подошел, за ним тянулась война, он одолевал ее стихами. Они шли густо. Борис едва справлялся с этой лавиной. Завел гроссбух для стихов. Не альбом, а именно гроссбух. Из одного стихотворения рождалось другое.
Умел слушать. Я охотно читал ему. Он говорил тут же — строго, резко, беспощадно, порой безапелляционно.
— Это на четверку с плюсом. А это заслуженная тройка.
— Здесь надо оставить две строки.
— Не сложилось.
— Много берешь на себя, — не выдерживаю, выпаливаю. Однажды я прочитал Борису цикл пейзажей. Он ничего не ответил. Назавтра прочитал свой стихотворный ответ на мои пейзажи:
 
 
Солдату нужна не природа,
 
Солдату погода нужна…
 
 
У него крепкая красная широкая шея. Как у римских императоров и харьковских сапожников. Он сам говорит об этом:
 
 
Много сапожников было в родне,
 
дядями приходившихся мне —
 
ближними дядями, дальними дедами.
 
Очень гордились моими победами,
 
словно своими и даже вдвойне,
 
и угощали, бывало, обедами.
 
 
 
Не было в мире серьезней людей,
 
чем эта знать деревянных гвоздей,
 
шила, и дратвы, и кожи шевро.
 
 
 
… … … … … … … … … … … …
 
Их, что отбросили долгую тень
 
на мою жизнь, забывать мне негоже.
 
 
У Бориса резкая линия, упрямая линия идет от затылка к шее, от темени к спине. Упорство, сила, непреклонность.
Он прав: «Немаловажно, с каких книг начинаешь». Слуцкий начал с Михаила Илларионовича Михайлова и Маяковского. После этого Пушкин и Лермонтов казались отклонением от настоящей поэзии. «„Демон“ наверно, и сейчас кажется отклонением», — пишет Слуцкий.
Важное признание!
В зрелые годы он отлично знал и Пушкина, и Лермонтова, мог участвовать в спорах специалистов. Но особенности воспитания сказались на всем облике Слуцкого, на всех его стихах. Не обязательно они должны напоминать о Михайлове и Маяковском. Но что-то в них «не так», как положено при нормальном, что ли, классическом воспитании.
С точки зрения филолога-классика, словесника-каноника, стихи Слуцкого могут быть признаны не стихами. Чем-то другим. Близким к прозе, к публицистике, к трибуне и к газете. Но, к счастью, не филологи-классики и словесники-каноники, не только они решают судьбы поэзии.
Лучше других понимал, что ему и поэтам его круга нужна не только грамотность, нужно образование, и не только высшее, но особое. Нужен культурный ценз не ниже поэтов-предшественников. Знание языков, истории, философии. Он требовал от себя и от своих друзей знания не только Маркса и Энгельса, но и Гегеля, Канта, Фихте, Шеллинга. Не в пересказе и цитатах, а в оригинале. Иначе — нельзя работать в современной поэзии.
Помню: несет под мышкой «Закат Европы» Шпенглера.
— Читал?.. То-то же…
Если рисовать голову Слуцкого обычными, малого и среднего нажима штрихами, то эту линию — от затылка к шее — надо делать подчеркнуто резкой, жирнотушевой.
Такие люди не гнутся.
Таких можно сломать. Трудно, — но можно.
Как показала жизнь, он был сломлен.
Он любил бывать и часто бывал в Голицыне, на даче, которую мы из года в год снимали. Здесь он перезнакомился со многими дачниками и жителями Дома творчества: Благинина, Оболдуев, Арго, Рита Райт, Петровых, Тынянова, Поступальская, Живовы, Гребнев, Ангарова. Стихи свои читал всем им охотно и часто. Упрашивать долго не надо. Я при этом присутствовал. От многократного прослушивания я многое знал наизусть.