Борис Слуцкий: воспоминания современников

Потом Юра вернулся. Сел на свое место. Глаза у него были красные.
Никто из нас не произнес ни слова.
Последний законный наследник Маяковского продолжил свою работу. Прочел пятое стихотворение… шестое… седьмое… Наверно, это были хорошие стихи. Но я их уже не слышал. В голове моей, заглушая ровный голос Бориса, звучали совсем другие стихотворные строчки:
 
 
Мальчишка плачет, если он побит.
 
Он маленький, он слез еще не прячет.
 
Большой мужчина плачет от обид.
 
Не дай вам Бог
 
увидеть, как он плачет.
 
 
Да… Не дай вам Бог.
После этого инцидента дальнейшая наша «работа» как-то не задалась.
Юра вскоре ушел. А мне Борис взглядом дал понять, чтобы я остался. И я остался.
Мы попили чаю, поговорили немного о последних политических новостях, связанных с недавно отгремевшим XX съездом, и вернулись к прерванному занятию.
Стихи, которые потом читал мне в тот вечер Борис, почти сплошь были о Сталине.
Сперва он прочел уже известные мне (они уже довольно широко ходили тогда по Москве) «Бог» и «Хозяин».
Поскольку это было не просто чтение, а работа, после каждого прочитанного стихотворения мне полагалось высказываться.
О «Боге» я сказал, что это — гениально. Стихотворение и в самом деле — как и при первом чтении — поразило меня своей мощью:.
О «Хозяине» я отозвался более сдержанно. Хотя первая строчка («А мой хозяин не любил меня…») сразу захватила меня своей грубой откровенностью. Да и другие строки тоже впечатляли:
 
 
А я всю жизнь работал на него,
 
Ложился поздно, поднимался рано.
 
Любил его. И за него был ранен.
 
Но мне не помогало ничего.
 
А я возил с собой его портрет.
 
В землянке вешал и в палатке вешал —
 
Смотрел, смотрел,
 
   не уставал смотреть.
 
И с каждым годом мне всё реже, реже
 
Обидною казалась нелюбовь.
 
 
При всей своей горькой мощи это стихотворение слегка отвратило меня тем, что автор говорил в нем не столько о себе и от себя, как, на мой взгляд, подобало лирическому поэту, а от лица некоего обобщенного лирического героя. Как мне тогда представлялось, сам Борис вряд ли так уж любил Хозяина и уж, во всяком случае, вряд ли таскал с собою и развешивал в землянках и в палатках его портреты.
Примерно это я тогда ему и сказал. (Не уверен, что был прав, но — рассказываю, как было.)
Борис промолчал.
Но пока все шло более или менее гладко.
Неприятности начались, когда он прочел стихотворение, начинавшееся словами: «В то утро в мавзолее был похоронен Сталин».
А кончалось оно так:
 
 
На брошенный, оставленный
 
Москва похожа дом.
 
Как будем жить без Сталина?
 
Я посмотрел кругом:
 
Москва была не грустная,
 
Москва была пустая.
 
Нельзя грустить без устали.
 
Все до смерти устали.
 
Все спали, только дворники
 
Неистово мели,
 
Как будто рвали корни и
 
Скребли из-под земли,
 
Как будто выдирали из перезябшей почвы
 
Его приказов окрик, его декретов почерк:
 
Следы трехдневной смерти
 
И старые следы —
 
Тридцатилетней власти
 
Величья и беды.
 
Я шел все дальше, дальше,
 
И предо мной предстали
 
Его дворцы, заводы —
 
Все, что построил Сталин:
 
Высотных зданий башни,
 
Квадраты площадей…
 
 
 
Социализм был выстроен.
 
Поселим в нем людей.
 
 
Отдав должное смелости его главной мысли (заключавшейся в том, что сталинский социализм — бесчеловечен, поселить в нем людей нам только предстоит), я сказал, что в основе своей стихотворение все-таки фальшиво. Что я, как Станиславский, не верю ему, что он действительно в тот день думал и чувствовал все, о чем тут рассказывает. И вообще, полно врать, никакой социализм у нас не выстроен…
 
Он опять промолчал, и все опять шло довольно гладко, пока он не прочел такое — тоже только что тогда написанное — стихотворение:
 
 
Толпа на Театральной площади.
 
Вокруг столичный люд шумит.
 
Над ней четыре мощных лошади,
 
Пред ней экскурсовод стоит.
 
 
 
… … … … … … … … … … … …
 
 
 
Я вижу пиджаки стандартные —
 
Фасон двуборт и одноборт,
 
Косоворотки аккуратные,
 
Косынки тоже первый сорт.
 
 
 
И старые и малолетние
 
Глядят на бронзу и гранит, —
 
То с горделивым удивлением
 
Россия на себя глядит.
 
 
 
Она копила, экономила,
 
Она вприглядку чай пила,
 
Чтоб выросли заводы новые,
 
Громады стали и стекла.
 
 
 
… … … … … … … … … … … …
 
 
 
Задрав башку и тщетно силясь
 
Запомнить каждый новый вид,
 
Стоит хозяин и кормилец,
 
На дело рук своих глядит.
 
 
Тут я снова ввязался в спор. Хотя на самом деле никакого спора не было. Говорил один я, Борис молчал.
— Вы только подумайте, что вы написали! — горячился я. — Вот эти плохо одетые, замордованные, затраханные чудовищным нашим государством-Левиафаном люди, — это они-то хозяева? А те, что разъезжают в казенных автомобилях, жируют в своих государственных кабинетах, — они, значит, слуги народа? Да? Вы это хотели сказать?
Когда я исчерпал все свои доводы и напоследок обвинил его в том, что он повторяет зады самой подлой официальной пропагандистской лжи, он произнес в ответ одну только фразу:
— Ладно. Поглядим.
Тем самым он довольно ясно дал мне понять, что еще не вечер. Придет время, и истинный хозяин еще скажет свое слово.
Намек я понял. И хоть остался при своем, поверил, что он, во всяком случае, не врет, на самом деле верит, что сказанное им в этом стихотворении — правда.
Но главный скандал разразился после того как он прочел мне — тоже только что написанное — стихотворение про Зою. Про то, как она крикнула с эшафота:
«Сталин придет!».
Завершали стихотворение такие строки:
 
 
О Сталине я в жизни думал разное,
 
Еще не скоро подобью итог…
 
 
И далее следовало мутноватое рассуждение насчет того, что, как бы там ни было, а это тоже было, и эту страницу тоже, мол, не вычеркнуть из истории и из нашей жизни.
— Как вы могли! — опять кипятился я. — Да как у вас рука поднялась! Как язык повернулся!
— А вы что же, не верите, что так было? — кажется, с искренним интересом поинтересовался он. (Мне показалось, что он и сам не слишком в это верит.)