Комбатант
Наконец он, повинуясь энергичному жесту бригадира, прямо-таки бомбою вылетел за дверь. Бригадир на сей раз не взял флажка из валявшейся на столе кучки. Выйдя на середину комнаты, он громко произнес:
— Дурные новости, господа мои… — вернулся к карте, прижал толстый палец к некоей точке, располагавшейся под самым Парижем. — Телеграф из Шартолье… Это в пятнадцати километрах от городской черты, — добавил он лично для Бестужева. — Когда поезд поравнялся с деревушкой, в одном из вагонов произошел громкий взрыв, все решили, что это бомба, началась паника, кто-то рванул стоп-кран, поезд экстренно затормозил… Очень быстро выяснилось, что взорвалась совершенно безобидная петарда, подложенная каким-то шутником, и поезд был отправлен далее, чтобы не задерживать движение по столь пустяковым поводам. В Шартолье нет вокзала, поезда там никогда не останавливались, и мы там не ставили контролеров…
— А ведь я предлагал… — вырвалось у Ксавье.
Ламорисьер уперся в него тяжелым взглядом:
— Сейчас не время разбирать, кто предлагал и что именно, любезный де Шамфор… Помолчите и слушайте! Вскоре после отхода поезда местный жандарм обнаружил неподалеку от путей тело человека, убитого ударом ножа в сердце. В кармане у него отыскалось наше удостоверение. Это Франсуа-Усач… Судя по всему, Гравашоль соскочил — в тамошней неразберихе никто, кроме бедняги Франсуа, этого не заметил… Усач, надо понимать, то ли пытался их задержать, то ли собрался проследить… И они его… Другого объяснения у меня что-то не подворачивается. Или у кого-то оно есть? — он, как легко было, в общем, предугадать, уставился в первую очередь на де Шамфора, но тот молчал, понурив голову. — Вот такие дела…
— Местная полиция… — произнес Бестужев нейтральным тоном.
Ламорисьер ответил не в пример более любезно, нежели разговаривал с молодым подчиненным:
— К сожалению, господин майор, там попросту не существует местной полиции, которую следовало бы в подобных случаях поднимать на ноги. Один-единственный сельский жандарм, да и тот обычно пребывает не в Шартолье, на месте инцидента оказался совершенно случайно… Хорошо еще, что он наверняка был проинструктирован о необходимости уделять этому поезду особое внимание — как все ему подобные вдоль магистрали. Кинулся на телеграф, проявил должную настойчивость и сообразительность…
— Точно, соскочили, — произнес кто-то из сыщиков.
Наверняка, подумал Бестужев. Вряд ли это экспромт, скорее всего, придумано и разработано заранее: поезд почти что достиг Парижа, агенты, там находящиеся, наверняка чуточку расслабились и утратили прежнюю бдительность… Экипаж дожидался их в деревушке, которую они и покинули, не привлекая ни малейшего внимания, никаких подозрений не вызвав…
Снова появился «вестник» — на сей раз он ни слова не сказал — остановившись в дверях, многозначительно мотнул головой. Схватив котелок со стола, Ламорисьер нахлобучил его на голову и, яростно сопя, распорядился:
— Пошли! Поезд прибывает. Я его выверну наизнанку, как коробку сардин, тысяча чертей!
И он затопотал к двери со столь неукротимым напором, словно собирался снести на ходу кирпичную стену, — учитывая последние события, зрелище чуточку комичное. Поотстав, Бестужев коснулся локтя выходившего последним де Шамфора и спросил:
— Я так понимаю, вы предлагали именно что взять под наблюдение все населенные пункты на пути поезда?
— Ну, не совсем, — охотно ответил Ксавье. — Только те, что находятся не далее пятидесяти километров от Парижа. Понимаете ли, господин майор, я не считаю себя великим сыщиком, но дело свое знаю. Я считал, что мы непременно должны предусмотреть и такой вариант. Я просто-напросто поставил себя на место Гравашоля, достаточно долго за ним гоняюсь, успел изучить его ухватки… А впрочем, в любом случае это выглядело гораздо более выгодным: не доезжая до парижского вокзала, который крайне легко превратить в мышеловку, достаточно сойти близко от города, чтобы добраться до него за час-другой, — и надежно там затеряться. Дернуть стоп-кран где-нибудь возле деревушки подобной Шартолье, заранее договориться с сообщниками, чтобы ждали там с экипажем или автомобилем…
— И господин бригадир…
— Господин бригадир посчитал мои предположения… будем откровенны, он посчитал их вздором. Ну, а поскольку апеллировать было не к кому… — молодой инспектор грустно пожал плечами.
Глядя с хорошо разыгранным сочувствием, Бестужев сказал, стараясь, чтобы это прозвучало прямо-таки задушевно:
— Черт знает что… У вас во Франции то же самое, оказывается… — и со столь же грустным видом, точно так же уныло пожал плечами.
Судя по взгляду Ксавье — понимающему, печальному, загоревшемуся некоей надеждой, рыбка приманку проглотила…
— По-моему, нам стоит посидеть как-нибудь за стаканчиком в одном из ваших прекрасных кафе, — сказал Бестужев. — Мне кажется, нам есть о чем поговорить и найти темы, которые обоих интересуют…
— С радостью, господин майор!
— Пойдемте, — сказал Бестужев. — Это ведь нас поторапливают, слышите?
…Происходящее напоминало тяжелое, болезненное сновидение — холодный свет висевших гроздьями электрических фонарей, внезапные свистки паровозов, клубы пара из-под колес, утробное фырчанье локомотивов, топот множества ног, заливистые трели полицейских свистков, короткие, лающие команды. К составу, загнанному на самый дальний путь, трусцой бежали цепочки жандармов в кепи и пелеринах, с короткими карабинами — игольчатые лебелевские штыки были примкнуты, их острия порой зловеще посверкивали в свете прожекторов. Бок о бок с ними, врассыпную и кучками, топотали господа в штатском, о чьей профессии не приходилось долго гадать. В промежутках меж замедлявшими скорость вагонами Бестужев рассмотрел, что и по другую сторону поезда происходит та же деловая, хорошо организованная суета, оттуда тоже доносятся пронзительные свистки и тяжелый топот.
Мимо него на открытых платформах проплыло что-то диковинное — и он не сразу сообразил, что видит цирковые неуклюжие фургоны (возле одного из них стояли двое в котелках и, держась за высокие колеса, наклонившись, что-то кричали коллегам на перроне).
Не прошло и пары минут, как установился строгий порядок: жандармы с карабинами у ноги стояли безукоризненными шеренгами, а напротив вагонных дверей толпились господа в цивильном. Стукнула дверь, кто-то появился на площадке — и тут же с унтер-офицерской бесцеремонностью зычно заорали несколько голосов:
— Мадам и месье, всем оставаться в вагонах!
— На перрон не спускаться! Все остаются в вагонах!
— Никому не выходить! Полиция!
— Полное спокойствие, мадам и месье! Все остаются в вагонах!
Наметанным глазом военного человека Бестужев моментально определил, что жандармов поднято не менее роты — да вдобавок десятка три агентов в штатском. Республиканская Франция, ага, святилище для российских либералов, либерте, эгалите, фратерните… Подумать жутко, как российское «общественное мнение», «прогрессивная интеллигенция», газеты соответствующего толка костерили бы Бестужева и его сослуживцев, вздумай они в России проделать подобную штуку с мирным пассажирским поездом, сколько грязи было бы вылито, сколько страшных словес употреблено, в том числе и с думской трибуны. А французишкам как с гуся вода, захотели — и сделали…
Он вспомнил любопытную статистику, которой в России как-то не придавали ни особенного внимания, ни значения. На всю Россию насчитывалось десять тысяч жандармов — зато во Французской республике, оплоте либеральных вольностей, жандармов было аж тридцать шесть тысяч, при том что население Франции вчетверо меньше.
Господа в штатском один за другим взбирались по лесенкам, исчезали в тамбурах, покрикивая на пытавшихся выйти пассажиров, внутри слышалась перебранка, пресекавшаяся тем же бесцеремонным унтер-офицерским рявканьем, в голос поминали бригаду по розыску анархистов, переводя на русский, советовали не рыпаться и сидеть смирно…
…Месье Лябурб, директор и единственный владелец бродячего цирка, оказался невысоким человечком, «не лишенным приятной полноты», как писал классик, с лысой, словно бильярдный шар, головой и потешными усиками, напоминавшими приклеенные под носом два кусочка черной замши. Доставили его не агенты в штатском, а два высоченных жандарма с карабинами на плече (штыки были по-прежнему примкнуты), меж коими Лябурб смотрелся совершеннейшим недомерком. Бестужев оценил нюанс — ну конечно же, такой конвой был выбран умышленно, чтобы побыстрее ввести клиента в нужное психологическое состояние. Жандармы молча удалились, Лябурб остался стоять на пороге. Присутствующие, числом с полдюжины, смотрели на него хмуро и неодобрительно. Пауза затягивалась, под неприязненными взглядами Лябурб чувствовал себя все более неуютно, он переминался с ноги на ногу, не смея без позволения пройти в комнату, улыбался жалко, страдальчески, наконец решился, произнес тоном, который изо всех сил пытался сделать шутливым: