Комбатант
Из футляра профессор достал серебряные походные чарочки, а в газетном кульке оказалась целая россыпь венского печенья.
— Прошу извинить, но более подходящей закуски допроситься не смог, — сказал профессор, уверенной рукой наполняя стопки до краев. — Хотя языками владею и неплохо, здешним проводникам невозможно объяснить, что такое «принести закуску в купе». То предлагают в ответ на все мои разъяснения чай сервировать, то кофе, то в вагон-ресторан приглашают… Папуасы. Европа-с… Что вы улыбаетесь?
— Вспомнил классику, — сказал Бестужев. — Роман господина Лейкина «Наши за границей».
— Ну, вся интрига романа — недурственного, впрочем — на том и построена, что купчик с супругою ни единого словечка ни на одном из иностранных языков не знают, а мы с вами вроде бы учены… Ваше здоровье!
Он лихо осушил стопку, опять-таки ужасно похожий в этот момент на шантарского купчину. Бестужев, секунду подумав, разделался со своей столь же ухарски.
Когда приятное тепло разбежалось по жилочкам, он вспомнил о незаконченном деле. Следовало использовать знания господина профессора не откладывая, — ибо тот явно не собирался останавливаться на достигнутом и откровенно присматривался к стопкам с целью наполнить их вторично.
— Вот кстати, Никифор Иванович… — сказал Бестужев, извлекая из бумажника телеграфный бланк, беззастенчиво похищенный со стола очаровательной Луизы. — Вы ведь прилично владеете английским, я помню, как в Петербурге вы без запинки переводили английский патент господам генералам… Не поможете ли? «Париж» — это и так понятно. И адрес, в общем, тоже — бульвар Батиньоль, номер дома и квартиры, некоему господину по имени Офис Джеймс Хорнер. А вот далее… В английском не силен совершенно…
— Позвольте-ка, — Бахметов забрал у него бумагу. — Э, батенька, вы и с именем промашку дали… «Джеймс Хорнер» — это, пожалуй что, и вправду имя. Но вот слово «оффисе» — то есть так оно пишется, а читается как «офис» — у англичан означает бюро, контору, и прочее подобное. Это бюро некоего Джеймса Хорнера.
— Понятно, — сказал Бестужев. — А далее?
— Далее, далее… «Сегодня вечером выезжаю в Париж «Ориент-экспрессом». В случае моего опоздания уделите все внимание цирку Лабурба. Прибывает в Париж с грузопассажирским поездом номер семьсот три дробь пять…»
— Лябурб!
— Очень возможно, что и Лябурб, — сказал Бахметов. — Но писано согласно законам английской фонетики, так что я именно так и читаю. А что, это имеет какое-то принципиальное значение?
— Никакого, — сказал Бестужев торопливо. — Там есть что-нибудь еще?
— Да, конечно. «Посылка и почтари в цирке Лабурба». Вот теперь все.
«Никаких загадок, — подумал Бестужев. — Как-то она напала на след похитителей и точно знает, каким образом Штепанека увозят из Австро-Венгрии, не привлекая внимания полиции. А в Париже, естественно, сообщники. Бюро, контора… Интересно. Подобные обозначения скрывают за собой некую организацию: ну, скажем, бюро частного сыска, которое может заниматься чем угодно, не возбуждая подозрений: частные сыщики для того и существуют, чтобы шмыгать с таинственным видом и обнаруживаться в самых неожиданных местах… Или, скажем, контора эта — парижское представительство какой-либо фирмы ее дядюшки-Креза, и в представительстве оном, вполне вероятно, имеются некие люди, обязанные оказывать все мыслимое содействие. Ладно, посмотрим, кто кого. Позиции наши и возможности в Париже куда как крепки…»
Бахметов, потирая руки, взялся за бутылку:
— Ну что же, за успех парижского дела?
— Вот это — охотно, — сказал Бестужев. — А вас, значит, тоже передислоцировали в Париж…
— Ну разумеется. История ведь не кончена. Мало ли какая там понадобится научная консультация… Что ж вы его так… упустили? В руках у вас был…
— Случается… — сказал Бестужев понуро. — Ничего, в Париже сделаю все возможное, и невозможное тоже…
Бахметов лукаво прищурился:
— Алексей Воинович, чистого любопытства ради… Вас тоже уговорили в Специальный комитет?
Бестужев впервые в жизни слышал о Специальном комитете в связи с этим делом — и представления не имел, что это за зверь такой. Но узнать хотелось: штафирка-профессор в такие вещи, изволите ли видеть, посвящен, а от офицера Отдельного корпуса почему-то скрыли…
Естественно, никак нельзя было спрашивать прямо: а о чем это вы, сударь, речь ведете? Ну, в конце концов, жандармом Бестужев был опытным…
С самым спокойным выражением лица, не выказав ни малейшего удивления, он, в свою очередь, спросил непринужденно:
— Судя по слову «тоже», вас самого уже уговорили вступить в Специальный комитет?
— Уговаривали, и настойчиво. Опасаюсь, что уговоры продолжатся, если дело завершится успешно. Но что-то не лежит у меня душа к этому новообразованному учреждению.
— Почему это? — спросил Бестужев с видом крайнего простодушия. — Дело, в конце концов, государственное… Не выпить ли нам еще, по стопочке?
Профессора определенно распирали некие эмоции. И после очередной чарочки, воинственно выставив растрепавшуюся бороду, выпалил:
— Извините-с, Алексей Воинович! Вы вольны поступать как вам вздумается, в жизни никому судьей не был, но что до моей скромной персоны — позвольте уж оставаться в границах давно для себя очерченных моральных принципов. Проще говоря, пачкаться об этот комитет не желаю.
— Отчего же так сурово? — спросил Бестужев, изображая крайнее удивление. — Согласились же вы поехать с нами в Вену для научной, так сказать, поддержки, вот и в Париж едете… Участвуете в поисках, уж не отрицайте, самым активным образом.
— Вот именно! — сварливо сказал Бахметов. — И далее намерен участвовать. Вы совершенно правы — поиски господина инженера Штепанека и покупка у него аппарата — дело и в самом деле, простите уж за скверный каламбур, государственное. Однако, будучи, так сказать, призван в ряды и поставлен под знамена, я не в полной мере себе представлял ситуацию. Не знал всего. Спасибо, нашлись умные люди, объяснили, предложение сделали заманчивейшее, оклад жалованья по Специальному комитету, право же, баснословен…
— За чем же дело стало? — Бестужев осторожно заводил собеседника. — Приличный оклад, государственное дело…
— Можно попросту, Алексей Воинович? Мы же сейчас, я так понимаю, беседуем совершенно приватно… Неужели вы настолько уж циничны? Безбрежно?
— Я? — пожал плечами чуточку сбитый с толку Бестужев. — Ну, не сказал бы… Так, самую чуточку. Все мы, что там лукавить, легким цинизмом отличаемся, да и профессия моя заключается отнюдь не в воспитании благородных девиц из Смольного института. Но вот безбрежным циником, простите, я бы себя ни за что не назвал.
— Хотите сказать, что не дали еще согласия?
— Представьте, не дал, — сказал Бестужев. — Размышляю вот…
— Ах, вот как? Ну, в таком случае примите мои извинения за предположения о безбрежности цинизма вашего… Значит, тоже понимаете, сколь неприглядную роль вам навязывают.
— Вы полагаете, она так уж неприглядна?
— Непригляден в первую очередь сам комитет, — сказал Бахметов, опрокидывая стопку и лениво откусывая уголок рассыпчатого венского печеньица. — На бумаге, да и в глазах общественного мнения выглядит все крайне прилично, я бы даже выразился, благородно и возвышенно. Ибо сопровождается высокопарными словесами о преодолении отставания российского флота, о выводе его в число самых передовых по оснащенности новейшими техническими достижениями… Красиво звучит, я согласен: Специальный комитет по оборудованию военных судов новейшими электротехническими аппаратами… Благороднейшее предприятие! — Судя по размашистым жестам, некоторой сбивчивости в речи и раскрасневшемуся лицу, до прихода к Бестужеву профессор одну бутылочку коньяка уговорил-таки целиком. — Всяк, кто патриотически настроен, рукоплескать должен и испускать восторженные крики! — Он вдруг понурился, подергал бороду. — Алексей Воинович, вы же, как сами рассказывали мне с Аверьяновым, наблюдали действие аппарата… На суше он, согласитесь, совершенно непригоден для войсковых нужд… или пригоден в степени самой крохотной… скажем, при окарауливании крепостей и складов военного имущества, верно?