Беды с любовью (ЛП)

Кэссиди ухмыльнулся. — Признаюсь, я совсем не ожидал, что он разрыдается, вспоминая день, проведённый вами в Бруклинском ботаническом саду.
— Поверь мне, он мужчина, который любил цветы гораздо больше, чем когда-либо любил меня.
Кэссиди изучал её. — Похоже, тебя это не беспокоит.
— Меня нет, — сказала она, пожав плечами. — Требуется уйма усилий, чтобы задеть меня.
— С каких пор? Раньше ты не была такой…
— Какой такой? — Она наклонилась вперёд, подражая его позе. — Такой холодной? Недоступной? Стервозной?
Он удерживал её взгляд несколько мгновений, не отвечая. Затем: — Задавай вопросы, Эмма.
— Почему ты так настаиваешь на этом? — спросила она.
— Почему ты так не сопротивляешься?
— Я не сопротивляюсь, — запротестовала она. — Я просто… знаешь что? Ладно. Давай сделаем это.
Он поднял свой бокал и откинулся в кресле. Эмма положила блокнот на колени, скрестила ноги и глубоко вздохнула. — Хорошо, итак, мне пришлось подправить первый вопрос для тебя. У остальных парней я спрашивала об их реакции, когда отправила им сообщение с просьбой принять участие в статье, но поскольку ты был тем, кто навязал мне это…
— Ты могла бы сказать "нет", — перебил он.
Она проигнорировала его. — Итак, исправленная, специальная версия первого вопроса для Алекса Кэссиди: Какой была твоя реакция, когда я согласилась рассказать эту историю?
Кэссиди взболтал своё вино. — Честно говоря, я был уверен, что ты откажешься. Наверное, тебе стоило. Ты была права, это был подлый властный ход с моей стороны. Поэтому, если быть до конца точным, можно сказать, что моей первой реакцией было удивление. Но, честно говоря, это похоже на уклончивый ответ.
— Почему? — спросила она.
— Потому что, возможно, это была моя первая реакция, но она не самая сильная. И не самая важная.
Эмма глотнула вина, но это не помогло ни её внезапной одышке, ни колотящемуся сердцу. — Ладно… значит, если не удивление…
— Страх.
— Страх? — Это было совсем не то, чего она ожидала. Она думала самодовольство. Может быть, облегчение или любопытство. Но страх?
— Чего ты боялся?
Он покачал головой и отвёл взгляд. — Понятия не имею.
Она подняла брови. — Это то, что ты хочешь, чтобы я напечатала? Что ты был напуган, но не знаешь почему?
Он встретился с ней взглядом. — Мы с тобой оба знаем, что эта история никогда не была о «Стилетто». Ты напишешь статью. Я напечатаю статью. Но давай ни на секунду не будем притворяться, что это не на сто процентов личное.
— Я не буду этого отрицать, — сказала Эмма, сохраняя ровный голос. — Но это всё равно не объясняет, почему твоей реакцией на моё согласие был страх. Какими бы ни были мои причины взяться за эту статью, я всё равно стараюсь сделать её точной.
На несколько мгновений они замолчали, прежде чем Кэссиди нарушил тишину. — Возможно, мой страх был вызван подозрением, что между нами было больше незавершённых дел, чем я хотел признать.
Она по привычке начала записывать его ответ, но потом остановилась. — Подтвердилось ли это подозрение?
Он изучал её. — Позже определим.
Эмма вскинула руки в отчаянии. — Ладно, я не могу написать и этого. Пока что моя статья похожа на одиннадцать дней бывших и один день большого жирного вопросительного знака.
Его губы дёрнулись. — Почему бы нам не перейти ко второму вопросу? С первым мы разберёмся позже.
— Ладно, — пробормотала она. — Когда ты думаешь о нашем совместном времяпрепровождении, что тебе больше всего запомнилось? Это может быть общее ощущение или конкретный момент…
Он поднял палец. — Можешь не объяснять. Я это уже слышал.
Эмма сделала приглашающий жест своим бокалом с вином и села поудобнее, как будто его ответ на этот вопрос никак на неё не повлиял.
Что, конечно же, было величайшей ложью.
С того момента, как она придумала три глупых вопроса для своей статьи, её ночи напролёт преследовали мысли о том, что он скажет.
Она не хотела слышать, что он сожалеет — она не была уверена, что сможет с этим справиться. Но альтернатива была едва ли не хуже.
  
Что, если Кэссиди, оглядываясь на их прошлое, не почувствует ничего, кроме облегчения? Облегчение от того, что он в последнюю минуту избежал того, что было обречено стать браком без любви.
Потому что Кэссиди, должно быть, с самого начала знал, что их брак не будет похож на те, что в сказках. Так же, как знал её отец.
И её сестра.
Эмма единственная, кто была в неведении.
— Что мне больше всего запомнилось о нашем совместном времяпрепровождении… — Кэссиди задумчиво потягивал вино.
— О, да ладно тебе, — нетерпеливо сказала Эмма. — У тебя было примерно три недели, чтобы подумать об этом.
— Ты права. Тогда я просто схожу за своим дневником, хорошо? За тем, в котором я мучительно долго обдумывал этот разговор?
Он просунул палец за воротник, как будто тот был слишком тесным. Жест явно не в духе Кэссиди.
Она подалась вперёд, когда пришло осознание. — Ты нервничаешь.
Он со звоном поставил свой бокал на стол и встал, немного смахивая на загнанного зверька. — Я не нервничаю. Я просто…
Она отставила свой стакан и блокнот в сторону. — Просто что? Что ты помнишь о нас, Кэссиди?
Вместо ответа он снял пиджак и бросил его на кресло, а затем подошёл к окну и скрестил руки. Он передёрнул плечами, словно всё ещё был взволнован, прежде чем ослабить галстук.
Эмма наблюдала за ним в недоумении. Это был не тот Кэссиди, к которому она привыкла за последние пару лет.
Это был прежний Кэссиди; тот, у кого, казалось, было слишком много энергии, слишком много амбиций, слишком много чувств, чтобы их можно было вместить в тело одного человека.
Это был тот Кэссиди, который привёл свою команду к национальному чемпионату, несмотря на тяжёлые проблемы с коленом.
Тот Кэссиди, который хотел стать звездой футбола, президентом братства, лучшим студентом, а позже добиться успеха в компании её отца.
Тот Кэссиди, который хотел большего, чем то, что он знал, как осуществить.
Действуя инстинктивно, она подошла и встала рядом с ним. Она не прикасалась к нему. Она не была уверена, что хочет или может. Но она хотела быть рядом с ним, хоть как-то. Хотела облегчить ту беспокойную боль, которая, казалось, съедала его.
Хотела помочь ему. Даже когда знала, что была причиной его мучений.
— Ты хочешь знать, что я помню, — тихо сказал он, его пальцы теребили манжеты, когда он закатывал рукава до локтя, его глаза были устремлены на открывающийся перед ними вид.
Она кивнула.
Он засунул руки в карманы и слегка наклонил голову, глядя в пол, а затем поднял её и уставился в ночное небо.
— Я помню всё. — Его голос был низким. Хриплым. Глубоким.
Эмма закрыла глаза, хотя он и не смотрел на неё.
— Я помню каждую чёртову вещь, — продолжал он, всё ещё глядя прямо перед собой. — Я помню, как считал тебя такой застенчивой до нашего первого свидания, пока не понял, что у тебя неприличное, дерзкое чувство юмора. Я до сих пор помню, как дрожь пробежалась по моему телу, когда ты впервые коснулась моей руки. Я помню наш первый поцелуй, нашу первую ссору. — Он глубоко вздохнул. — Я помню наш последний поцелуй, нашу последнюю ссору.
— Кэссиди. — Прошептала она.
Он усмехнулся. Она увидела это краем глаза. — Мне нравится, что ты всегда называла меня только Кэссиди.
Она пожала плечами. — Тогда тебя только так и называли.
— Что было логично, когда все знали меня по тому, что было написано на моей джерси. Но ты придерживаешься этого, даже когда мои футбольные дни давно позади. И ты заставила всех остальных делать то же самое. Ещё никто не назвал меня Алексом.
Эмма сжала губы, не желая признавать, что отчасти она придерживалась старого имени потому, что пыталась сохранить старые воспоминания, каким-то крошечным, безобидным способом.
Вот только безобидных воспоминаний не бывает. Не тогда, когда дело касалось их двоих.