Не надо, папа! (СИ)

Как когда-то Итачи…
Сердце защемило.
— Постой! — Сарада успела перехватить его за пустой рукав.
Саске обернулся на нее. Вряд ли она понимала, на что он пытался решиться. Он ведь так и не сказал ей все.
— Не надо, папа… — тихо добавила Сарада.
Она пожала плечами, все еще не выпуская рукав. Мяла его в руках, совсем как маленький ребенок, а не взрослая куноичи в теле двенадцатилетней девочки.
— Это ведь мне не повезло, папа. А у других меня, может быть, все хорошо. Может, у них жива мама, и Наруто тоже жив и…
Она запнулась.
Наруто. Сарада так и не показала, что их связывало. Она что-то усиленно скрывала от него, словно боялась наказания и осуждения. Даже сейчас, после всего пережитого, когда, казалось бы, бояться уже было просто нечего.
— Я понимаю, — он положил руку ей на плечо и ободряюще сжал. Попытаться еще раз… — Понимаю, что сейчас тебе уже не хочется, чтобы что-то менялось. Но я отвечаю за вас.
— Уже нет.
Сухой ответ больно полоснул по сердцу.
— Что? — неверяще выдохнул Саске.
— Что бы ты ни задумал, ты не сделаешь лучше, папа. Ты нужен был нам раньше, когда мы были еще детьми. А сейчас уже поздно.
Саске изо всех сил пытался сохранить лицо, но по неприкрытой жалости в глазах Сарады понял, что ему это все-таки не удалось. Каждым словом она наносила ему удар за ударом — в ту самую открытую рану, гниющую от вины, которую он так усиленно защищал отстраненностью, холодом, масками.
Она посмотрела ему в глаза. Ее взгляд, прежде мутный и болезненно-угнетенный, прояснился и стал твердым, почти стальным. 
— Сейчас мы сильные — те, которые я. Не стоит нас недооценивать. 
Саске пробрало до мурашек. Сарада говорила с такой уверенностью, что у него не оставалось сомнения в ее силе. К чертям хилое тельце ребенка. С таким духом это было лишь делом времени.
— У нас есть друзья. К тому же… — она отвернулась и заправила за ухо прядь волос — совсем как Сакура, — и сердце откликнулось ноющей болью. — К тому же в прошлом тоже есть ты, — продолжила Сарада с каким-то снисходительным теплом, словно пыталась его подбодрить. — И другие ты заботятся о тех, которые я, как ты хочешь заботиться о них сейчас. Только ты здесь один. А их там много.
— Но там мы ровесники, — попытался возразить Саске. — Другие я не знают…
Он слишком хорошо помнил прежнего себя и свои подростковые нравы.
— Кто знает, кто не знает… Знание — ничего не значит.
Сарада смущалась, путаясь в повторяющихся словах, но он понимал все, что она пыталась донести.
— Другие ты все поняли, папа. Даже если и сами не поняли, что именно они поняли… Это узы, которые нельзя заглушить ни пространством, ни временем.
Дочь снова заглянула ему в глаза, и Саске поразился тому, насколько она умела быть разной. Разбитой, растерянной… Уверенной и упрямой, проницательной и заботливой… А сейчас он читал в ее глазах только усталость и наконец то самое детское доверие, ради которого готов был пробивать границы мироздания. Или не пробивать. Со всем этим опытом и болью за плечами она все еще была его дочерью и готова была принимать его старшинство и заботу. Сейчас у нее не было никого ближе. 
Он привлек ее свободной рукой к груди. Сарада охнула, вжимаясь носом в жилетку. Саске слушал тихое дыхание дочери и медленно поглаживал ее по шелковистой макушке. Она не пыталась отстраниться, прижималась щекой к его груди и, казалось, не собиралась отлипать. Сильная. Уверенная. И теперь бесконечно одинокая, как и он.
Саске показалось, что за время этих затяжных объятий он исчерпал весь накопленный лимит искренней отцовской нежности за последние двенадцать с половиной лет. И даже немного больше. Он отстранился как можно мягче.
— Отправляемся через неделю. Думаю, к тому моменту свиток расшифруют.
— А?
Она оторопела.
— Как раз будет время разобраться с вещами и отказаться от съема квартиры, — продолжал Саске. — Ну и тебе надо подготовиться. Впрочем, с твоим опытом, проблем не возникнет.
— Мы… вместе уйдем из деревни?
Саске на миг стало страшно, что она откажется. Тогда в деревне придется остаться ему.
 
— Ты хочешь остаться.
Конечно же, она хотела. У нее тут друзья, светлая жизнь, по которой она наверняка соскучилась.
Сарада покачала головой.
— Не хочу. Меня тут ничего не держит.
— Значит, решено, — Саске ободряюще хлопнул ее по плечу, стараясь не выдать облегчение.
Оставаться в деревне ему было никак нельзя. Это было его долгом — поддерживать мир из тени. Если бы он остался, все бы развалилось.
  
Глава 210. Старая Ветвь: Настоящий
 
210
 
«Он не сможет жить в знакомом ранее мире: мир остался прежним, а он изменился! Как собака, выжившая в волчьей стае, не может вернуться в прежнюю конуру, где есть миска и нет свободы».© Генри Лайон Олди
 
Он снова был в убежище Родителя.
Вот только он ли?
По какой-то причине сейчас он мысленно именовал себя Логом-27, а не Мицуки. Нечто чужеродное и холодное наполняло его сосуд, и к тому же он помнил это убежище другим. Другой вид убежища казался не менее правильным, чем реальный, который он видел сейчас своими глазами. В лабораторию беззвучно проник Учиха Саске, а за ним Родитель. Впервые Мицуки видел, чтобы Родитель перед кем-то стелился. Прежде ему казалось, что это невозможно, Родитель — на высшей ступени иерархии, и выше уже некуда.
«Значит, тебе эта фраза ни о чем не говорит?» — спросил Учиха Саске.
«Повтори еще раз, Саске-кун. Как она звучала полностью?»
Сон растворился в яркой насыщенности реальности. Мицуки взлетел на столб, с него прыгнул на крышу, оттуда — на самый верх водонапорной башни и с высоты оглядел улочки, заведения и лица на скале над Резиденцией. Все-таки хорошо было быть Мицуки, а не Логом-27, и жить в Конохе с командой Боруто.
Во сне они так и не расшифровали загадочную фразу. Мицуки раздумывал над ней недолго и сейчас, завидев лица Хокаге на скале, наконец-то понял ее значение. Он осмотрел гордый профиль Йондайме Хокаге — Желтой Молнии Конохи. Минуя Пятую и Шестого, скользнул взглядом к последнем лику — Нанадайме Хокаге Узумаки Наруто.
«После смерти наши глаза опять откроются, и то, что было молнией, станет солнцем».
Мицуки улыбнулся.
Интересная была загадка.
Молния стала солнцем. Родитель уже давно упоминал о редкой силе Седьмого Хокаге освещать души людей и привлекать их на свою сторону, хоть Мицуки и не довелось испытать этого на себе. У него было свое солнце. И по удивительному стечению обстоятельств в условие таинственной фразы-загадки оно тоже замечательно укладывалось.
Лики Хокаге его больше не интересовали. Он окинул взглядом деревню в поисках Боруто и извлек из-за пазухи рекомендацию.
****
Пальцы болели. Упираясь спиной в мягкий диванчик бургерной, Боруто давил кнопки и пытался в одиночку завалить босса. Два хода выше, три ниже. Пропустить удар поверху. Жахнуть самому! Не успел. На последнем маневре босс снес ему голову, и оставшийся маячок жизни на верхней панели погас.
Боруто цыкнул и отшвырнул приставку на стол.
— Наконец-то ты освободился, — с улыбкой проговорил над ухом Мицуки.
Боруто подскочил на месте. Мицуки и правда улыбался, интуиция не подвела. Золотые глаза товарища лучились лукавством. 
— Конохамару-сенсей просил передать вам с Сарадой.
Боруто с недоумением уставился на протянутую ему бумажку, вырвал из рук Мицуки, пробежал взглядом по строкам. Где-то на дне сердца шевельнулась горечь, а за ней — обида и безразличие. Боруто отшвырнул заявку тем же небрежным жестом, что и недавно приставку.