Безрассудная Джилл. Несокрушимый Арчи. Любовь со взломом

Кое-как скоротав время до одиннадцати часов, он отправился спать.
Номер, который ему и Люсиль отвела администрация, находился на втором этаже, приятно солнечный с утра, а по вечерам овеваемый прохладным и бодрящим благоуханием сосен. До этого дня Арчи наслаждался последней сигаретой на балконе, обращенном к лесу, но в тот вечер он был настолько душевно угнетен, что вознамерился лечь в постель, как только закрыл за собой дверь, и сразу же направился к гардеробу за пижамой.
Когда пижама не обнаружилась даже после второго осмотра, первой его мыслью было, что ничего другого и не следует ожидать в те дни, когда жизнь упрямо идет наперекосяк. Он в третий раз порылся в гардеробе уже с раздражением. Со всех крючков и плечиков свисали те или иные одежды Люсиль, а вот его пижамы не было. Он выдохнул еле слышное проклятие, готовясь к обстоятельной охоте на свою исчезнувшую собственность, но тут что-то в гардеробе привлекло его внимание и ввергло в недоумение.
Он готов был под присягой показать, что Люсиль никогда не носила бордового неглиже. И ведь она не раз объясняла ему, что не любит бордовый цвет. Он недоуменно нахмурился, и тут со стороны окна донеслось покашливание.
Арчи стремительно обернулся и подверг комнату такому же придирчивому осмотру, как перед тем гардероб. Но ничего не обнаружил. Дверь на балкон зияла во всю свою ширину. Балкон был подчеркнуто пуст.
– Уррф?
Тут уж ошибки быть не могло. Кашель раздался в непосредственной близости к балконной двери.
Ощущая покалывание у корней коротко подстриженных волос на затылке, Арчи осторожно прокрался через комнату. Дело оборачивалось чем-то потусторонним, и пока он на цыпочках приближался к балконной двери, старинные истории о привидениях, прочитанные в светлые минуты перед весело пылающим огнем в хорошо освещенной комнате, поочередно возникали у него в памяти. Его преследовало ощущение – точно так же, как главных типчиков в этих историях, – что в комнате он не один.
И он был в ней не один! В корзине за креслом, свернувшись, положив массивную нижнюю челюсть на переплетенные прутья, лежал великолепный бульдог.
– Уррф! – сказал бульдог.
– Бог мой! – сказал Арчи.
Наступила продолжительная пауза, в течение которой бульдог придирчиво смотрел на Арчи, а Арчи придирчиво смотрел на бульдога.
В обычных обстоятельствах Арчи относился к собакам с любовью. Как бы он ни торопился, но, повстречав на улице собаку, обязательно останавливался, чтобы представиться ей. В чужом доме он начинал с того, что собирал местное собачье население, валил его на спину – или на спины – и тыкал в ребра. Мальчиком он грезил о том, чтобы пойти в ветеринары, и, хотя годы заставили его свернуть с этого благого пути, он знал о собаках все – их достоинства, их привычки, их обычаи и как с ними обходиться в болезни и здравии. Короче говоря, он любил собак, и, произойди их встреча в более подходящей обстановке, без сомнения, не прошло бы и минуты, как он был бы уже в наипрекраснейших отношениях с этой псиной. Но при данном положении вещей он воздержался от братания и продолжал немо таращить глаза.
Потом его взор начал блуждать и столкнулся со следующими предметами: пушистым розовым халатиком, повешенным на спинку стула, абсолютно незнакомым чемоданом и – на бюро – с фотографией в серебряной рамке и запечатленным на ней корпулентным джентльменом во фраке. Ничего этого он никогда прежде не видел.
Много написано о чувствах скитальца, когда он возвращается в дом своего детства и видит, что дом этот изменился до неузнаваемости; однако поэты пренебрегли темой – несравненно более пронзительно-трогательной – о человеке, который поднимается в свой номер в отеле и видит, что там полным-полно чужих халатов и бульдогов.
Бульдоги! Сердце Арчи подскочило вбок и вверх по спирали, совершило два сальто-мортале и перестало биться. Жуткая правда, медленно пролагая себе путь сквозь бетон, наконец проникла ему в мозг. Он находился не просто в чьем-то чужом номере, да к тому же населенном женщиной. Он находился в номере мисс Веры Сильвертон.
 
Арчи ничего не понимал. Он побился бы об заклад на последний цент, который сумел бы занять у своего тестя, что не спутал цифры на двери. Тем не менее путаница все же произошла, и, хотя его интеллектуальные способности на этот момент практически отключились, у него все же достало ума сообразить, что ему приличествует удалиться.
Он прыгнул к двери, и в тот же миг ручка начала медленно поворачиваться.
Туман, окутавший мозг Арчи, мгновенно рассеялся. И в это мгновение быстрота его мыслей в сотни раз превзошла их обычное неторопливое течение. Счастливый шанс привел его в непосредственную близость к выключателю, он молниеносно его выключил, и все погрузилось во тьму. Затем он бесшумно растянулся на полу и заполз под кровать. Стук его головы обо что-то вроде ножки или иной опоры (если только краснодеревщик не привинтил ее там в шутку, на случай чего-нибудь подобного) совпал со скрипом открывающейся двери. Затем снова вспыхнул свет, и бульдог в углу испустил приветственное «вуф!».
– И как себя чувствует мамочкин бесценный ангелочек?
Правильно заключив, что слова эти обращены не к нему и правила хорошего тона не требуют от него ответа, Арчи прижался щекой к паркетинам и промолчал. Вопрос не повторился, но из угла донеслось сопение собаки, которую гладят по спине.
– Он подумал, что его мамочка упала мертвой и уже никогда не придет?
Чарующая картина, сотворенная этими словами, исполнила Арчи тоской по несбывшемуся, всегда особенно мучительной. Он все больше тяготился своей позой, не только духовно, но и физически: этой скрюченностью под кроватью на паркете, тверже которого он даже вообразить ничего не мог. К тому же выяснилось, что горничные отеля «Эрмитаж» использовали пространство под кроватями как хранилище пыли, которую сметали с ковра, и значительная часть ее теперь внедрялась ему в нос и в рот. Два жарких желания снедали Арчи в эту минуту: во-первых, убить мисс Сильвертон – и по возможности как можно болезненней, – а затем чихать, чихать, чихать всю оставшуюся ему жизнь.
После долгой паузы он услышал поскрипывание открываемого ящика и счел этот факт многообещающим. Как ветеран брака, он усмотрел в нем указание на то, что шпильки из волос вынуты. А теперь чертова баба, распустив волосы, смотрится в зеркало. Потом примется расчесывать их щеткой. Затем накрутит их на такие штучки. Отведем под это десять минут. Затем она ляжет в постель и погасит свет, а он, предоставив ей достаточно времени, чтобы уснуть покрепче, выползет наружу и ускачет. Сорока пяти минут хватит с запасом…
– Вылезай!
Арчи напрягся. На мгновение в его душе шевельнулась робкая надежда, что эта ремарка, как и предыдущие две, адресована псу.
– Вылезай из-под кровати, – приказал суровый голос. – И помедленней. У меня пистолет!
– Ну, я хочу сказать, знаете ли… – сказал Арчи умиротворяюще, выползая из своего логова, подобно черепахе, и улыбаясь настолько чарующе, насколько это по силам человеку, который только что стукнулся головой о ножку кровати. – Думается, это выглядит немножечко странновато, но…
– Чтоб меня приподняло и хлопнуло! – сказала мисс Сильвертон.
Суть, по мнению Арчи, была схвачена точно, а оценка ситуации отлично выражена.
– Что вы делаете у меня в номере?
– Ну, если уж на то пошло, знаете ли… я бы не стал упоминать, если бы в нашей беседе о том о сем вы не коснулись этой темы, – что вы делаете в моем?
– Вашем?
– Очевидно, произошел тот или иной ляп, но вчера вечером этот номер был моим, – сказал Арчи.
– Но портье сказал, что спросил вас, не будете ли вы против уступить его мне, и, по его словам, вы подтвердили, что да, это вас вполне устраивает. Я приезжаю сюда каждое лето, когда не работаю, и всегда останавливаюсь в этом номере.
– Черт побери! Теперь я вспомнил! Типчик действительно что-то вякал мне про номер, но я думал о чем-то другом, и до меня не дошло. Так, значит, он вякал про это, а?